«Дали гуманные две недели на выезд»: волонтерка, четыре года эвакуировавшая украинцев из оккупации, была депортирована из Сербии за свою работу

Ирина — координатор эвакуаций с оккупированных территорий Украины. Она начала волонтёрить с первых дней полномасштабного вторжения. Сначала – в составе организаций, потом самостоятельно: находила водителей на оккупированных территориях, готовила людей к «фильтрации», выстраивала маршруты через Россию в Украину или в Европу. За четыре года через неё прошли тысячи людей из Харьковской, Херсонской, Запорожской, Донецкой и Луганской областей.

В июне 2022 года Ирина улетела из России по внутреннему паспорту. Больше года семья прожила в Кыргызстане, затем переехала в Сербию, где получила ВНЖ по волонтёрскому основанию. 4 марта 2025 года к ней домой пришла полиция: суд в Лознице признал её деятельность по помощи украинским беженцам угрозой национальной безопасности, и вынес постановление об аресте и депортации. На суде арест заменили денежным взносом и дали две недели на выезд из страны. Лишь через три месяца семья смогла воссоединиться в Черногории благодаря дружеской поддержке. Оттуда семья переехала по гуманитарной визе во Францию с помощью inTransit.

– Расскажите, как устроена ваша работа?

– Я сделала закрытый канал в телеграм, называется «Виїзд з ТОТ». Это моя энциклопедия, моя база знаний. Там всё в виде инфографики. – потому что люди проще воспринимают картинки. Я пробовала разные форматы – и аудио есть там тоже, краткое описание маршрута. В общем, стандартные вопросы, которые люди задают, когда приходят, – всё там.

Дальше – когда налажен какой-то контакт, я уточняю детали. При подготовке выезда важен индивидуальный подход. И уже исходя из этого можно выбрать маршрут.

– Сколько человек вам удалось эвакуировать за эти годы?

– Тысячи. До закрытия Васильевки мы возили автобусами. И за несколько месяцев после подрыва Каховской ГЭС цифры стали очень большими.

– Вы не прерывались с 2022 года?

– Нет, не было перерыва. Вот сейчас у меня, например, вывоз в воскресенье – пять человек, в понедельник – шесть. Ещё параллельно двое едут, то есть уже восемь. Не каждый день выезды, но это  постоянный поток. Плюс теперь вот эта специфика: меняются требования на КПП, нужно быть в курсе. Чаты постоянные, кризис-менеджмент постоянный. После закрытия последнего прямого гумкоридора закрылось финансирование, но люди никуда не делись! Пришлось искать ресурсы самой. С уходом из организации уходит многое, в чем поначалу не отдаёшь себе отчёта. Работать в одиночку – это совсем другое. Сегодня моя команда — ГО Хуманити. И это мечта любого волонтёра. 

– Как вы приняли решение уехать из России?

– Глобально мы с самого начала войны понимали, что пора. Хотя ещё с убийства Немцова, конечно, было абсолютно точно понятно, что ничего хорошего здесь не ждёт. С началом войны – наша очень близкая знакомая, практически родственник, няня нашей младшей дочки, она сама из Изюма. Изюм был в первые же дни оккупирован. Мы с ней разговаривали, я слышала свист бомб. Они находились в подвале, мы разговаривали по мобильному. Два соседних дома были разрушены, люди не смогли выбраться из-под завалов, потому что продолжались бомбёжки, и я уже как волонтёр читала эти списки погибших в муках людей. Но у меня был запрет на выезд из рф и вдруг я обнаруживаю, что он снят. Я не понимала, когда его опять закроют. Мы вылетели буквально за несколько дней, по внутреннему паспорту, с дочкой. Никто не думал, что это будет навсегда.

{{donate-monthly}}

– Что случилось с паспортом, когда вы уже были в Кыргызстане?

– Это целая история. Я подавалась на загранпаспорт несколько раз, но мне его не выдавали из-за запрета на выезд. Дочке его всё-таки сделали, но я не могла его получить, потому что не сделали мой. Так мы и вылетели – по внутренним. Это было чудо. Выезд снова закрыли, очень быстро. Потом смотрю – опять открыт! Я решилась: одним днём слетала в Москву, забрала загран и улетела. Смертельный номер, конечно. Теперь бы я обратилась в консульство, но тогда у меня элементарно не хватало знаний. Это к вопросу о том, почему так неосторожно возвращаются волонтёрки в рф и получают немыслимые сроки.

Меня ни о чём не спросили на границе – тогда ещё не было этих проверок телефонов. Но я все равно брала чистый телефон, в силу своей работы.

– Почему после Кыргызстана вы выбрали именно Сербию?

– А куда? Безвизовых стран немного, Сербия представлялась дешёвой и дружелюбной. В Сербии можно получить ВНЖ по волонтёрству – это редкое основание, далеко не везде такое есть. Я списалась с местной волонтёрской организацией, они оформили контракт. Всю семью оформили по воссоединению. ВНЖ получили на год.

Когда мы туда прилетели – всё как-то сложилось. Дочку сразу взяли в музыкальную школу, без всякого оформления. Муж развивал туристический бизнес – водил группы, снимал видео, сделал канал в Телеграме и на Ютубе. Дело потихоньку поднималось.

Тур в сербский национальный парк Тара, который организовывали Ирина с мужем. Фото из личного архива.

Полицейские приходили периодически, смотрели – живём ли мы там, всё как положено. Спрашивали, где сын, если его не было дома. Интересовались моими беженцами. У них же самих была война, все помнят её. Отголоски видны до сих пор, и вмешательство США для них – огромная травма. По поводу войны в Украине они пожимали плечами, говорили: «Ну, такая жизнь». Ощущение было, что просто не хотели нас травмировать. Для нас всё это слишком близко и живо.

– И при этом те же самые полицейские пришли вас арестовывать.

– Да. Они  как обычно пришли проведать, я думала — сообщат новости про продление ВНЖ. Мы вместе попили чаю, и вдруг они говорят: «Ну, проедем с нами». Я пошутила: «В наручниках?» – «Ну, если хотите»... И меня посадили в машину, отвезли в суд. Один из них вёз меня в отдельной машине, говорил, что сочувствует, качал головой – не считал меня преступницей, кажется. Сказал, что мне вменили угрозу безопасности государства.

– В суде как-то объясняли, в чём именно угроза?

– Нет. Мне просто зачитали обвинение. Никаких аргументов не было, никакого защитника. Наш друг пришёл – бесстрашно, надо сказать, потому что я в тот момент уже была «угроза безопасности государства», а у него уже было ПМЖ. Он просто перевёл, что мне предъявили. Я поставила подпись. Абсолютно никаких опций не было.

Я сначала даже не связала это со своей работой. Это были наши выводы потом. Сербия страдает от нелегальной миграции. Я вспомнила – при подаче на повторный ВНЖ меня спрашивали, вожу ли я беженцев в Сербию. Я сказала, что нет, – потому что правда нет: это либо Украина, либо ЕС. Но, может, они всё-таки решили, что я что-то скрываю. В Сербии есть целая сеть перевозчиков нелегальных мигрантов – и наши люди туда попадали: брались за любую работу, садились за руль, а потом оказывалось, что это часть цепочки. Получали сроки. Может быть, нас в этот контекст и поместили.

– Как вы восприняли постановление о депортации?

– Знаете, обидно! Мы же отдали деньги за повторный ВНЖ – на всю семью. Это очень большие деньги. Я вообще не ожидала. И думаю: вот этот полицейский, с которым мы хорошо знакомы, он мне всё время кивал. Принимал документы, кивал, ещё запрос сделал, я всё донесла – он снова кивал. И при этом знал, что будет депортация. Он просто обманул меня. Ладно бы хотя бы предупредил – я бы за себя только заплатила.

– Что произошло после?

– Мне дали очень гуманные две недели на выезд из страны. Постановление было только на меня – остальные без ВНЖ могли ещё какое-то время находиться в Сербии. А мне – запрет на въезд на три месяца. Я уехала в Черногорию одна: там моя коллега, теперь — подружка, нашла мне очень дешёвое жильё. На 300 евро я прожила почти три месяца. Потом семья переехала туда же. В Сербию возвращались только перед отъездом, чтобы получить гумвизу во Францию, в Черногории консульства нет.

Я долго не понимала, как можно подаваться на гуманитарную визу. Просто работала. Там, конечно, основной проблемой был быт – когда ты без денег и тебя туда-сюда кидают, всё приходится начинать по новой. В Сербии мы хотя бы уже обросли какой-то репутацией – можно было договориться, попозже заплатить. А тут опять всё с нуля. И Черногория страна туристическая: жильё в низкий сезон стоит дёшево, а потом начался высокий, снова переезд. Мы уже не считали их.

В какой-то момент меня пнула волонтёрка из Rubikus и говорит: «Ну давай уже, подавайся». Я всё ещё смотрела в сторону Германии – там мои беженцы, там человек, который помогает им с трудоустройством. Но Германия просто молчала: не отказывала и не принимала. А потом выяснилось, что как раз начался период, когда россиянам вообще перестали давать гуманитарные визы. Тогда муж написал в бот inTransit, координатор ответил и произошёл наш разворот – из Германии во Францию. Сначала надо было какую-то перестройку пройти – столько времени настраивались на Германию. Но сейчас, конечно, не жалею. Чудесная страна.

– Как прошли первые дни во Франции?

– Какой-то рай, до сих пор не можем понять – это туризм или эмиграция. Первое время я вообще не могла говорить. Самые близкие коллеги знали, что я уже физически уехала, – понимала, что должна им что-то написать, но слов вообще не было. Культурный шок.

Нам помогли с деньгами на переезд. Первое время снимали апартаменты через букинг и 10 дней у друзей. Дочку определили  в музыкальную школу — это единственный якорь мирной жизни. Муж терпеливо изучал конъюнктуру. Именно благодаря его вдумчивому подходу мы  здесь. Перед нами приехали ребята тоже из Сербии – попали куда-то далеко, даже в Страсбург не выбраться. Мы их историей немножко напуганные готовились. В понедельник переезжаем в соседний городок – полчаса на электричке. Ещё не видели жильё, но уже ясно: социальное жильё, льготы на транспорт, продукты раз в неделю. Главное – дают еду. Меня это так радует! Сербия напугала в плане вот этого быта.

И самое главное – здесь оппозиционное сообщество. Я продолжаю свою небезопасную работу, разумеется - война идёт, беженцы выезжают. Тема для российской оппозиции не близка, я сделала такой вывод после посещения открытых встреч на сессии ПАСЕ. Как раз сейчас она идёт, и многие приехали. Было удивительно – увидеть людей, героев нашего времени, в одном зале. Познакомились с Вадимом Прохоровым, с Каринной Москаленко. Вчера разговаривала с Ходорковским, с Олегом Орловым, с Настей Шевченко. Я никогда не думала, что всё это будет в таком немыслимом контексте. Это шок.

– О чём говорили?

– Про пленных украинцев в России – и про тех, кого там держат как мирных жителей, и про тех, кого осудили как «террористов». У меня есть такой кейс: человек пришёл ко мне как гражданский. Его осудили за подрыв железнодорожного полотна. Он говорит, чтобы адвокат не приходил – их наказывают за то, что приходит адвокат. Мы понимаем, что адвокат здесь ничего не сделает. Просто наблюдает, чтобы не было пыток. В воскресенье поедет мама такого же – её сына ещё не осудили, он в СИЗО, ему грозит до 18 лет. В Мемориале числится как подозреваемый, политзаключённым не признан просто потому, что ещё не вынесен приговор.

Я понимаю, что русская оппозиция беспокоится о будущем России, – тут мы немножко расходимся в задачах. Но по теории маленьких шагов, возможно, о чём-то договоримся. Вот эта проблема – пленные, мирные жители, осуждённые – она не решается сама. Мы должны решать её, не дожидаясь конца войны.

И есть ещё одна тема, которую важно озвучить. Прямых гумкоридоров из оккупированной территории на подконтрольную давно нет. Из-за этого Украина не может самостоятельно вывозить своих граждан: маршрут пролегает через страну-агрессор. Это очень большая проблема, она влияет не только на то, что родная страна не финансирует эвакуацию, но и на повестку: оккупация — серая зона для Украины. У них не определённый статус. Если бы был какой-то прямой гуманитарный коридор, как это было на Печенежский дамбе или на Васильевке — уехали бы многие. 

– Есть планы на будущее – помимо продолжения вашей работы?

– Мы учим французский язык. Самое главное сейчас — интегрироваться. Ребенку продолжить прерванный профессиональный рост. В Страсбурге, слава богу, много говорят на английском – это сильно смягчает. А после войны — этой красивой и разнообразной страной невозможно не восхищаться. Мы надеемся продолжить наши турпоездки с аэросъемкой и здесь. Совмещать туризм с эмиграцией.

{{donate-monthly}}