«Моя цель — чтобы развалился режим Путина и победила Украина»: ЛГБТК-персона Артём Быков подписал контракт под угрозой изнасилования, пережил пытки в армии, дезертировал и сбежал в Черногорию

В ноябре 2024 года двадцатидвухлетний Артём Быков поссорился с матерью — та вызвала полицию и рассказала сотрудникам о бисексуальности сына. По дороге в отдел полицейские начали давить на него из-за ориентации. В отделе заставили разблокировать телефон, нашли антивоенные материалы, а также личные интимные фотографии и пригрозили: либо в тюрьму, где тебя изнасилуют и убьют, либо подписываешь контракт. Артём подписал.

Почти год Артём прослужил в 273-й артиллерийской бригаде на полигоне Мулино в Нижегородской области — образцово-показательном подразделении, куда приезжал Путин. Когда командира роты охраны арестовали за избиение старшего по званию, Артём дезертировал и улетел из страны. Расследование «Радио Свобода» о происходившем в Мулино вышло в апреле 2026 года — во многом на основе его свидетельств. Сейчас Артём находится в Черногории, где подал на убежище. inTransit помог ему добраться туда.

Мы поговорили с Артёмом о гомофобии, «черных рехабах», пытках и бегстве в Черногорию.

– Вы рассказывали в интервью «Радио Свобода», что мать не принимала вас с детства. В чем это выражалось?

– Я бисексуал. Мне было лет восемь, мама узнала, что меня интересуют, как ей казалось, нездоровые вещи. Начала меня из-за этого сильно гнобить, пристыдила, угрожала Богом. Для неё это был порок, чуть ли не смертный грех.

Артем в детстве

У меня внутри поселилось чувство неполноценности и комплекса. Я это в себе давил. И потом из-за этого начались всякие психологические проблемы — депрессия, тревога, мания преследования. И в итоге синдром зависимости от ПАВ: я начал употреблять наркотики, эйфоретики, стимуляторы. Наркотики доставали именно вот эту мою сексуальность — то, чем я не мог заниматься трезвым. Был страх. Когда употреблял — мог. Без наркотиков не мог.

– Вы провели около двух лет в реабилитационных центрах. Что это были за места?

– Мать меня похищала — платила людям. Есть такие чёрные организации, чёрные рехабы. Она вызывала людей, приезжали люди, кололи галоперидол или другое вещество против твоей воли, и тебя везли в какой-то дом, где ты закрыт, где нет права выйти и обязан соблюдать распорядок.

Первый рехаб — я зашёл туда сам. Понял, что мне реально нехорошо с наркотиками, попросил маму: давай что-нибудь сделаем. Договорились на полгода. Прошло семь месяцев, меня никто не выписывает — узнаю, что пробуду здесь, пока не выздоровлю. Меня там начали гнобить — я такой коммуникабельный человек, много разговаривал, вопросы задавал, привлекал внимание. В таких местах есть доска, куда вносят замечания по твоему поведению, и тебе за каждое действие дают последствия — пишешь одну и ту же фразу по сто раз. Меня начали просто заваливать этими последствиями. Консультанты говорили: ты не выздоравливаешь, ты здесь будешь до конца времён. Открыться в этой среде я не мог — там бывшие заключённые, там гомофобные консультанты.

На седьмом месяце я вскрыл себе вену. Сказал: вы обязаны по закону отправить меня в психоневрологический диспансер. На что меня просто послали, обмотали руку скотчем и посадили на стул на одиннадцать дней смотреть в стену. С утра до отбоя — только так сидишь, не облокачиваешься на спинку. Нельзя мыться, бриться, чистить зубы, менять бельё, разговаривать. Еда без соли, чай без сахара, конфеты — нет. Называется это мероприятие «Интервенция». Я понял, что засудить их невозможно: это системная история, государство смотрит сквозь пальцы, наркоманов надо куда-то девать.

Фото из реабилитационного центра

Всего было три рехаба. Два года жизни ушло. И это не работало, потому что сексуальность была подавлена. Мне нужно было просто открыться, сделать камингаут. В закрытой среде это было невозможно.

После второй реабилитации я вышел и через месяц сорвался. Я тогда просто принял большую дозу, перекрылся и запустил стрим в Инстаграме. Оделся в женское — и максимально открылся: вот два рехаба, ничего не сработало, принимай меня мир таким, какой есть. Подписчиков было человек триста, смотрели, может, шестьдесят — и только одна девушка, подруга из другого города, написала и поддержала. Благодаря ей я выкарабкался. Она от меня не отказалась, мы часто созванивались, она меня принимала. Вот тогда и началось настоящее выздоровление. Я начал по-настоящему работать со своими убеждениями, открываться.

– В ноябре 2024-го вы поссорились с матерью, она вызвала полицию. Как вы думаете, она понимала, чем это может закончиться для вас?

– Мне кажется, она поняла уже когда приехала в Балашиху — когда увидела, что я на пункте отбора, где ребята в берцах ходят, везде плакаты «За своих» и всё такое. Она поняла, что назад дороги нет, и немного пожалела о том, что сделала. Если бы не пожалела — мы бы с ней сейчас, наверное, не общались.

Папа тоже приехал. Он просто стоял, курил сигарету, смотрел в одну точку, молчал. Только вчера, можно сказать, лежал в комнате — и вдруг сына на войну забрали. Он был в шоке просто.

– Как вас убедили подписать контракт?

– По дороге в отдел меня сразу начали провоцировать: «А ты что, реально пид*рас? Ты что, не нормальный пацан?» В отделе заставили разблокировать телефон — там нашли не только личные видео, но материалы про Навального, черновики каких-то либеральных текстов. И начали давить: пацаны достойные гибнут, мы тебя сейчас туда отправим. Сказали прямо: либо у тебя сейчас найдут наркотики и поедешь в тюрьму, где «10 мужиков по кругу будут тебя е**ть и убьют» — либо подписываешь контракт и встаёшь на путь исправления. Пообещали место в штабе — нашли в дневнике, что я увлекаюсь программированием, самоучка.

Мне казалось, что рациональнее погибнуть на войне, чем попасть в тюрьму и быть там насмерть замученным. Я хотел сдаться в плен в Украине и перейти на другую сторону.

– Вы верили обещанию про штаб?

– Нет. Когда дело дошло до подписания контракта, я сказал: я не воин, мне обещали штаб. На что мне ответили: тебя обманули, такого не будет, ситуация такая. Я уже был на крючке — подписал. Выплата была два миллиона рублей, пришла на карту Сбербанка недели через полторы.

Когда я прибыл в Мулино, меня поначалу действительно поместили в штаб. А через несколько дней без объяснений перевели в роту охраны.

– Что стало с деньгами?

– Большая часть ушла на сборы. Каждый месяц: давайте закупим мавики, давайте скинемся на оборудование. К тебе подходят приближённые к командованию и говорят: братан, займи пятьдесят тысяч, займи восемьдесят — кормят завтраками, и в итоге не отдают. Не скинуть было нереально: скажешь «мне семью надо кормить» — ответят «а нам что, не надо?». Мне как «особенному» — то есть уже когда знали про ориентацию — давили вдвойне. Когда я вернулся домой за загранпаспортом перед побегом, у меня оставалось двести семьдесят шесть тысяч.

– Как выглядел обычный день в Мулино?

Поначалу ещё чем-то занимались — тактическая подготовка, учения. Но потом командир бригады Шабанов начал стройку. Полигон, баня, база отдыха со срубами для командования — там прямо полноценная база отдыха была: блиндажи, полевая кухня, избы из сруба. И всё — только стройка и больше ничем. Каждый месяц обещали отправку на фронт — народ собирался, покупал «Мавики», тратил зарплату. А зарплата была тридцать шесть — сорок тысяч, и никуда никто не ехал. Просто схема Шабанова: строится полигон, туда приезжает Путин, всё хвалит. Камеру выключают — человека забивают за то, что выпил рюмку.

Артем на службе

– В роте охраны, куда вас перевели, что происходило?

– Меня с первых дней начали учить убивать. Я не хотел драться на спаррингах, говорил: у меня другие взгляды, не хочу проявлять насилие. Думал, это вызовет снисхождение, но всё получилось ровно наоборот: начали издеваться. Я как-то сказал командиру: у меня другая идеология, я вообще Россию не поддерживаю. Угораздило на импульсе такую фразу пропустить — я не понимал, в каком месте нахожусь. После этого жизнь ещё больше изменилась.

Они узнали о моей сексуальной ориентации. Я моментально стал главным изгоем. На меня вешали по пять бронежилетов — меня рвало, я терял сознание, падал. Надевали противогаз, заставляли бегать, ползать. Мне казалось, это ад. Но это было только самое начало.

Там в основном сторонники воровской идеологии, субкультуры АУЕ. Много отсидевших. Но они же мне и рассказывали, что на зоне хоть какие-то понятия работают, а в армии не работали ни понятия, ни законы, ни устав. Просто средневековье. Людей забивали палками, молотками отбивали руки, приковывали наручниками к батарее, лишали воды, голого закидывали в яму.

Вся система держалась на сексуализированном насилии как главном инструменте подавления. В офицерской стоял чёрный резиновый фаллоимитатор — его называли «Чёрная Мамба». Любая конфронтация, любое нежелание подчиняться каралось им. «Ты что, на "Чёрную Мамбу" захотел?» Каждый, кто пытался показывать характер, либо унижался, либо отправлялся в штурмовое подразделение.

Со мной «Чёрную Мамбу» конкретно не применяли, но выделили отдельную посуду и сказали: у нас петух за столом не сидит. Запретили со мной общаться, запретили здороваться за руку — кто здоровался, того сами же и били. Называли «манька». Я устал терпеть издевательства и начал открыто качать права ЛГБТ: говорил им — вы не мужчины, в вас самих нет ничего мужского. Начал ломать их же идеологию. Меня за это и пытали — пристёгивали наручниками к батарее, лишали воды, голого закидывали в яму. Но я не скулил, не ныл, не плакал, пощады не просил. Меня ломают — встаю весь переломанный и говорю: ну и что? В итоге начали посматривать: мол, а у пацана-то дух есть.

Следы побоев сослуживцами

– Откуда вы брали силы после всех этих пыток не просить о пощаде?

– Я уже устал. Два рехаба, где тоже издевались, где тоже попытки суицида. Я уже был готов к смерти. И я понял: если начну просить о пощаде — жизнь после этого превратится в ад, я себя не прощу. Я верил в Бога — пришёл к нему через испытания, под наркотиками в какой-то момент просто попал в ад и там с ним познакомился. И поставил на кон всё: если достоинство есть — выживу. Если недостойный создатель, недостойный мир — значит мне и так лучше будет. Я понял: если мне суждено здесь умереть — умру. Это и давало силы.

Дошло до того, что командир роты Дадашев отдал приказ меня изнасиловать — за то, что я качал права, говорил про ЛГБТ в его подразделении. Меня избили, но пацаны пожалели и насиловать не стали, хотя Дадашеву донесли, что всё сделали. Так я официально стал «обиженным». Это дошло до старшего командования. Они боялись, что это станет публичным — образцово-показательная бригада, куда Путин приезжал, постоянные проверки, следственный комитет, военная полиция, журналисты. Тут вдруг «обиженные» — это армия или зона? И меня перевели в другое подразделение.

Я прямо говорил командиру: я подам на убежище в Европе и улечу. Мне уже терять было нечего. Он понял, что я не шучу. После перевода меня даже начали отпускать в город — был момент, когда я напился и трое суток не появлялся в части. Ничего мне не сделали. Наверное, боялись.

– Как в итоге удалось сбежать?

– Осенью 2025-го Дадашев совсем сошёл с ума: отдал приказ рядовым избить полковника соседней части. Рядовые полковника избили очень серьёзно. Приехала военная комендатура, военная полиция — и в яме нашли человека с переломанными молотком руками. Дадашева арестовали, подразделение частично расформировали. Я понял: можно выдохнуть.

В новом подразделении режим был мягче. Я отпросился к хирургу — мне доверяли, отпустили. Взял такси домой в Домодедово.

Мама открывать дверь не стала — испугалась, что я убью её. Поэтому скинула загранпаспорт с балкона — и всё. Я поехал в Шереметьево.

– Куда вы полетели?

– Я хотел в Таиланд — там ЛГБТ-френдли. Но не пустили: нужен обратный билет, я не знал. На границе начал нервничать, меня посадили в депортационную тюрьму. Неделю там провёл. Потом разрешили улететь в Стамбул. Из Стамбула — в Молдову, попробовал запросить убежище прямо в аэропорту. Мне сказали: ты оперативный агент, работаешь на ФСБ. Депортировали за мой счёт обратно в Турцию. Какая-то дичь.

Из Турции попал в Грузию. Пять месяцев там жил. Бывало тяжело — ПТСР проявлялся, везде казалось, что за мной идут, следят, что меня похитят, Грузии не доверял. Потом вышла статья «Радио Свобода» — и inTransit помог с билетами до Подгорицы. Пятнадцатого апреля я уже был здесь.

Артем в Грузии

В Черногории я пришёл в полицейский департамент и запросил убежище. Взяли отпечатки, дали бумажку о том, что я заявитель на азил. Заселили в лагерь. Довольно цивильно, уютно, хорошо кормят.

Мой кейс для убежища — из четырёх пунктов: преследование по сексуальной ориентации, по политическим взглядам, дезертирство, принуждение к службе и пытки, в том числе сексуализированное насилие. Доказательств максимальное количество. Думаю, шанс получить защиту большой.

Артем в Черногории

– Вы ведёте Instagram, снимаете контент про российскую армию. Для чего это вам?

– Я хочу отомстить — не конкретным людям, а системе. Я делаю это, чтобы развеять в людях страх об эффективности российских спецслужб и армии. Дискредитирую армию, призываю дезертировать и защищать Украину. Украина — достойное, свободное государство, которое имеет право на достойный мир. Вся путинская система подавления личности работает на сексуализированном насилии — именно это я сейчас и продвигаю публично.

После дезертирства я ещё пять месяцев получал зарплату из российской армии — тридцать шесть – сорок тысяч в месяц. Они меня искали, приезжали к маме, угрожали. Я им написал: я уже три месяца в ВСУ, мне приходит зарплата, вот ссылка на СМИ, вот два интервью, вот Instagram — полмиллиона просмотров за месяц. Давайте, удачи, слава Украине. После этого они перестали отвечать. Бюджет России, которого и так нет, растрачивается на зарплату военнослужащему, находящемуся в армии противника. Это я и хочу показать людям — насколько дырявая система. Человек сбежал, полгода получает деньги, и никто ничего не знает. (inTransit не удалось подтвердить или опровергнуть информацию о службе Артема в ВСУ — прим. ред.)

У меня  более миллиона просмотров за последние тридцать дней на рилсах. Много новых знакомств, много людей пишут, предлагают интервью.

– А что вы хотите для себя?

– Моя главная мечта и цель — чтобы развалился режим тирании Путина и победила Украина. Мне больно понимать, что у меня братья в Украине, тётка в Украине — и я должен братский народ считать врагами, а они меня. Я хочу, чтобы две страны помирились.

А из личного — хочу найти близкий круг, среду, где мне будет комфортно. Хочу стримить, вести блог о путешествиях — не про политику, а просто о жизни, чтобы людям было интересно наблюдать. Я пишу музыку, много нереализованных треков и текстов. Просто хочу, чтобы моё имя узнал мир, чтобы они узнали мою историю. Чтобы я получил ту самую должную любовь и перестал быть одиноким.

_____________

Артёму сейчас 24 года. Он находится в Черногории и ожидает решения по убежищу. Переезд из Грузии в Черногорию стал возможным с помощью inTransit.

Если вам или вашим близким нужна помощь с эвакуацией из России или получением гуманитарной визы — пишите в наш бот @intransithelpbot Мы помогаем бесплатно.