«Лучше бы эти люди уехали до того, как им понадобилась такая помощь»

IT-специалист и правозащитник Павел Мельников три года ходил на политические процессы в Москве и Петербурге, создал бота с расписанием политических дел, был допрошен ФСБ – и уехал из России. С помощью inTransit он получил французскую гуманитарную визу.

Павел Мельников – IT-специалист из Зеленограда, с 2022 года занимавшийся систематическим наблюдением на политических судебных процессах в Москве и Петербурге. Он присутствовал на заседаниях по делам Саши Скочиленко, Алексея Горинова, Ильи Яшина, Виктории Петровой – и вёл прямые трансляции слушаний на YouTube. В 2023 году создал Telegram-бота с расписанием политически мотивированных заседаний, который впоследствии был передан ОВД-Инфо и стал ботом «Дрозд». Параллельно он подавал уведомления об антивоенных митингах, писал заявления в Генпрокуратуру на Владимира Соловьёва и Виталия Милонова – и был дважды вызван на допросы, к последнему из которых подключились сотрудники ФСБ.

В августе 2024 года Павел уехал из России в Тбилиси. Координатор inTransit помог ему оформить гуманитарную визу во Францию – она была одобрена в мае 2026 года. Мы поговорили с ним о правозащитной работе, давлении силовых структур и о том, зачем продолжать помогать людям, оставшимся за решёткой.

Вы начали ходить на заседания по политическим делам летом 2022 года. В чём была мотивация – и менялось ли что-то на процессах от присутствия наблюдателей?

– Мотивация была выразить своё несогласие с происходящей дичью. Помогло ли это? Мне хочется верить, что помогло. Когда на дело Вики Петровой вваливаешься толпой и заполняешь полностью зал, видишь, как судья сидит с таким фейспалмом: «блин, опять припёрлись» – и понимаешь, что какая-то реакция всё-таки есть, какое-то давление со стороны общественности оказывается. На Скочиленко, правда, была судья непробиваемая – чуть ли не матом посылала наблюдателей. Но всё равно чувствовалось, что пресс есть. Ну и это поддержка самим подсудимым и адвокатам: одно дело, когда человек стоит в клетке один. Другое дело, когда видит, что люди пришли его поддержать.

Мы с [правозащитницей Ольгой] Романовой как-то разговаривали: паллиативная это помощь или не паллиативная. Мне кажется, люди-подсудимые могут испытывать иллюзии, что их сейчас оправдают. Но уже на второй год войны, когда я ходил по судам, я понимал, что человека не отпустят. Ты приходишь просто для того, чтобы поддержать. Всё равно в итоге есть ощущение, что всё было не зря, что ты не просто сидел с лапками на диване и переживал за всех.

Павел (слева) на заседании суда по делу Саши Скочиленко

Не было ли страха оказаться вместо наблюдателя на скамье подсудимых?

– Поначалу было стрёмно. На апелляции Яшина в Московском городском суде видишь – стоит такой, явно эшник, и снимает всех. Думаешь: «Вот сейчас приеду домой и меня загребут». Первые разы было страшно. Потом как-то перестаёшь переживать – адаптируешься к этим условиям.

Вы подавали уведомления о проведении митингов и писали заявления в Генпрокуратуру на Владимира Соловьёва, Виталия Милонова и организаторов провластных акций. Вы рассчитывали на результат или это был скорее троллинг системы?

– Это было желание протестировать систему. Я, когда начал изучать правозащитные аспекты и законные механизмы, решил проверить: вот раньше никто на Соловьёва не писал, митинги тоже не пытался организовывать. Я мониторил оппозиционные каналы и не видел, чтобы кто-то эти уведомления подавал. Ну по наивности, может, подумал – дай попробую. Подал в Зеленограде, в Центральном округе и Северо-Восточном, с разницей два дня. Изо всех префектур пришли отписки: «У нас ковидные ограничения, не можем согласовать».

Это шло параллельно с тремя заявлениями в Генпрокуратуру – на Соловьёва, на Милонова и на организаторов «Марша на Вашингтон». Они устраивают эту дичь, у них куча людей ходит, у них никаких ковидных ограничений нет. Я смотрю и думаю: почему, соответственно, мне бы не подать своё уведомление, чтобы тоже людей собрать.

По Соловьёву меня тригернуло именно слово «война». Вот Петрову, Скочиленко накорячивают совершенно за это слово – почему нельзя то же самое сделать с человеком, который произносит его с телеэкрана? Заявление зарегистрировали, переслали в Зеленоградское МВД. Пришёл на опрос, пообщались. Эшник пытался вывести меня на свою тему: «Как ты относишься к войне, к Путину». Ну, естественно, я включил дурочку. В итоге сказал: «Ну хорошо, у нас это заявление полежит». Соловьёва, естественно, никто не тронул.

Павел перед подачей заявления на Владимира Соловьева

Результат: только проблемы, только отписки. И потом ещё мне влепили предостережение «о недопущении продолжения антиобщественного поведения» – я прямо ржал над этой формулировкой. Потом я уже понял, что это такое биение башкой об стену: пишешь кучу жалоб – получаешь кучу отписок. Но тогда это был мой первый шаг к этому биению.

В январе 2023 года на беседе в УВД появились сотрудники ФСБ. Как это началось и что там происходило?

– Сначала меня пригласили под предлогом заявления по Соловьёву – «приди, расскажи, как дела». Я пришёл к этому эшнику без задней мысли – дядька такой, лет 55, без жести, просто пытался меня на всякие темы вывести. Говорит, что час назад общался с чуваком из Зеленограда, который собирается вступать в корпусы, которые воюют на стороне Украины против России. И такой: «Ну ты же знаешь про них?» Я говорю: «Нет, вы что, я самый законопослушный». После разговора он спрашивает: «Не против, если ты с моими коллегами ещё пообщаешься?» Ну я без задней мысли: «Пожалуйста». Перекурили – и тут приехали фэсбэшники. Сразу стало понятно, кто они: эшники сразу стали у них на побегушках.

Было два чувака – один играл доброго полицейского, другой злого. Спрашивали: кто тебя надоумил на уведомления о митингах, какие кураторы, как вообще пришло в голову. Я говорю: «Ну, проснулся, решил подать – в законе написано, можно, я так и сделал, ничего не нарушаю». – «Да нет, ну так не бывает, тебя 100% кто-то надоумил». Потом: «Какие Telegram-каналы читаешь?» Я назвал «Контекст» Пивоварова. Тот зацепился: «Это же Андрей Пивоваров!» Я тогда Андрея Пивоварова вообще не знал. Потом: «А покажи YouTube-каналы – разблокируй телефон». Я говорю: «Давайте я на вашем покажу, какие сайты посещаю». – «Нет, давай на твоём». – «Нет, свой не дам».

Больше всего меня напрягло, когда они взяли свой телефон и говорят: «А что за компания, в которой ты работал – «Беталир» называется?» Это компания, где я работал очень давно, нигде уже не упоминал её ни в каких резюме. Откуда знают – фиг знает. Потом: «А что ты вчера вечером делал в парке Победы?» Я туда реально ездил на такси. Потом – «а что за татуировка?» – рукав был поднят. Я говорю: «Заяц, Алиса в стране чудес». – «А что это значит? А есть другие?» Вот в таком контексте.

Как закончился этот разговор?

– Они очень хотели телефон. Говорит: «Хорошо, давай мы тебя отпустим – только разблокируй телефон из своих рук, покажи Telegram-каналы, и всё». А он сидит на расстоянии вытянутой руки – я понимаю, что если разблокирую, телефон окажется у него. Говорю: «Нет». Тогда начали докапываться до паспорта: «Что-то у тебя тут криво написано – мы тебя на 48 часов можем задержать до выяснения личности». Я сказал: «Какой паспорт выдали, такой и есть» – и ушёл в себя: делайте что хотите. Они вышли, посовещались, вернулись: «Всё, иди, свободен».

Я потом понял, что отскочил по большому счёту. Я в какой-то момент даже психанул – понимал, что у меня никакого статуса подозреваемого нет, говорю: «Я в принципе могу встать и уйти». Они: «Да, можешь». Встаю – и понимаю, что если попытаюсь уйти, они смогут докопаться, задержать. Поэтому сел, успокоился: «Ну давайте дальше, задавайте вопросы». Стрёмно было, конечно.

Заранее скинул сестре и другу данные паспорта: «Иду в такое-то время в МВД – если до полуночи не выйду на связь, звоните в ОВД-Инфо». Какая-то страховка была.

После этих вызовов вы переехали в Петербург, но не уехали из России. Почему?

– Тогда у меня ещё не было ощущения, что за мной прямо какая-то сильная опасность. Ну, пообщались с фэсбэшниками – ну, окей. В Москве было стрёмно в том плане, что они уже видели, где я живу. Я подумал: если перееду в другой город – может, как-то отпустят. Межведомственное взаимодействие у них наверняка косячное, как всё в России. Поэтому решил попробовать Питер. А план – продолжать делать то же самое, что делал в Москве: ходить на заседания, помогать, только в более спокойной обстановке.

Питерская атмосфера отличалась?

– Небо и земля по сравнению с Москвой. Приходишь на третье заседание – судебные приставы такие няшки-милашки: «О, опять вы пришли» – и даже без досмотров пускают. Там образовалась такая тусовка, которая ходила на военные статьи, и как-то не так страшно было, как в Москве, где ты сам по себе. Эшники, естественно, тоже были. Но атмосфера другая – люди более дружественные между собой.

Как появился бот с расписанием политических заседаний?

– Я подсмотрел идею у MR7 – питерского Telegram-канала: у них было своё расписание по питерским делам. Посмотрел – интересная вещь, но неюзабельная. Заходишь в их календарь, тыкаешь – не понимаешь, какие фильтры настроить. Моя идея: сделать простой инструмент, зашёл – тыкнул регион, потом города появились, фамилию, поиск добавил – и сразу получил расписание по этому человеку. Без VPN, два клика максимум. Я сгружал данные из ОВД-Инфо вручную каждый вечер, приводил в порядок, загружал в Google-таблицу – она подтягивалась в бот. Полчаса-час в день.

Несколько раз стучался к ним: «Ребята, смотрите, какая классная штука, заберите бесплатно». Они морозились примерно год. Потом вижу у них пост прямо в основном канале: «Мы хотим разработать инструмент, который будет показывать расписание по политическим делам». Я такой: «Так, ребята, поддержите моё пиво, сейчас расскажу, как надо сделать». Написал – откликнулись. Перенесли на их площадку, так и получился «Дрозд». Они его, правда, переделали – сделали не расписание, а базу по политзаключённым с биографиями. Не то, что изначально планировалось. Ну ладно – сейчас уже и время не то.

Что значит «время не то»?

– Если раньше люди действительно ходили на процессы – на дело Вики Петровой, Евгения Бестужева постоянно приходило человек 15–20 – то сейчас по своей тусовке, которая осталась в Питере, вижу: один, максимум два. Иссяк запал. Люди не то что разочаровались – просто поняли, что головой биться об стену можно год, полтора, два. А потом понимаешь, что выхода нет. Были ещё случаи в Гатчине: туда приезжали ряженые – прессовали, показывали людям, что «мы здесь тоже есть». Ну, мне кажется, это тоже повлияло.

Почему вы вообще оставили IT-карьеру ради правозащиты?

– С началом войны я просто всё отодвинул. Продал квартиру в Зеленограде, жил на эти деньги. Можно ли продолжать жить в России в условиях этой войны и после того, что ты понял о людях, которые рядом с тобой? Большая часть принимает происходящее, большая часть не готова защищаться, большая часть готова мириться. Вот идёшь по улице и понимаешь, что девять из десяти этих людей готовы к этому смирению. И думаешь: если вот сейчас, например, закончится война, там Путин сдохнет и розовые пони побегут в Россию – ты готов сам с этими людьми вернуться в это общество, понимая, что они из себя представляют? Я – нет. Может, это категорично, но вот так.

В августе 2024 года вы уехали из России. Что стало последней точкой?

– Параллельно шло несколько вещей. По прописке несколько раз кто-то приходил. Потом я пошёл на приговор Ани Бажутовой [стримерша, осуждённая за антивоенные высказывания. – прим. ред.] в Останкинский суд. Настраиваю оборудование, слышу – пристав прямо по телефону говорит: «Вот тут стоит, что-то делает». Пошёл снимать приговор – пристав говорит нельзя. Я объяснил, что приговор снимать можно всегда. Он составил протокол. И в тот же день опять пришли к прописке – племянник написал: «Дядя Паша, опять кто-то приходил». Мне как-то стало не по себе. Почувствовал: пресс есть. И решил уехать от греха подальше.

В Тбилиси вы тоже выходили на акции – а потом остановились?

– Стало стрёмно, когда начались дела Артёма Грибуля и Анастасии Зиновкиной. Там было демонстративно: им подкинули наркотики, при том что грузинским участникам тех же акций сказали «у вас всё окей» – а этих ребят закрыли. После этого стал вести более эскапистский образ жизни.

Фото Павла с митинга в поддержку Украины перед украинским посольством в Тбилиси. 24 февраля 2025 года

Как изменилась ваша правозащитная работа после отъезда?

– Сфокусировался. С «Русью Сидящей» помогаем людям – не только с российским гражданством – по переводу денег в колонии и СИЗО, по их поиску. У меня несколько адвокатов ходят к людям под моей подписью. Веду канал в поддержку Снежаны Вожаковой – получилось случайно, через Ольгу Романову. Снежана была активна в чатах My Russian Rights, потом её закрыли по дискредитации. Романова спросила: «Поможешь?» Я сказал: «Давай». Это был новый опыт – как вести каналы, как организовывать людей, как бороться с троллями, которые приходят. Вот с октября прошлого года так и веду.

Как ощущается такая помощь – когда сам уже за пределами России?

– Ощущается хреново, что можно сказать. Лучше бы эту помощь не оказывать – лучше бы эти люди в своё время уехали до того, как нужна была бы такая помощь. Я понимаю, что не каждый может выехать, но лучше уехать, чем оказаться в лапах этой системы.

Я когда делал аналитику – года два назад, тогда политзаключённых было около 4500 – подбил количество групп поддержки у этих людей. Около 10–15% только имеют свои группы поддержки. Что мешает людям даже уехавшим потратить какое-то время и завести такой канал? Это достаточно просто. Ты не сможешь прийти в СИЗО сам и собрать посылку – но сможешь организовать людей, которые это сделают. Из-за границы можно написать письмо через «Весточку» или Зонателеком. Просто выкинуть всё и сказать «у меня лапки, я за границей» – это не ответ. Я всё равно часть этой системы: у меня российский паспорт, и я отвечаю за то, что там происходит.

Как узнали об inTransit и о французской гуманитарной визе?

– Когда понял, что обратно в Россию хода нет, а в Грузии оставаться вариантов всё меньше. Стал искать. Слышал о гуманитарных визах, сначала думал про Германию – но Германия начала их закрывать. Значит, Франция. Обратился к координатору inTransit, проконсультировали, помогли привести кейс в порядок – выкинули воду, оставили суть. В конце февраля подали документы, в середине мая пришло одобрение.

Как восприняли одобрение?

– Двояко. С одной стороны, обжился в Тбилиси – знаешь всех продавцов, тебя спрашивают, взял ли сигареты. А с другой – понимаешь, что опять нужно заново всё начинать. Я это проходил в Питере, проходил в Грузии, примерно знаю, какой геморрой ждёт. Но – безусловно с радостью: есть перспективы, тупика нет. Есть возможность.

Главная печаль, что придётся идти работать «на завод», и фокус на правозащиту будет меньше. Нужно будет либо передавать дела, либо как-то находить время. После пятого-шестого переезда из квартиры в квартиру как-то спокойно относишься к личному комфорту. Будет где поспать – хорошо. Будет возможность помогать правозащите – вообще шикарно.

______________________

Если вам или вашим близким нужна помощь с эвакуацией из России или получением гуманитарной визы – пишите в наш бот @intransithelpbot. Мы помогаем бесплатно.

Критерии получения французской гумвизы читайте в нашей памятке.