Политическое убежище во Франции получают не только заявители под уголовным преследованием, но и те, кто могут доказать его высокие риски. По нашему опыту срок рассмотрения сократился до 5 месяцев

За последние полгода мы подали 33 человека на политическое убежище во Франции (не считая членов семей). 9 из них уже получили одобрение, остальные ещё ждут ответа. Средний срок рассмотрения — 5–7 месяцев.

Среди одобрений есть только 4 кейса, где у заявителя есть заведённое уголовное дело в России. Существует расхожее представление, что на убежище имеет смысл подаваться только человеку, против которого в России уже возбуждено политически мотивированное уголовное дело. Это не так: для положительного решения OFPRA (Office français de protection des réfugiés et apatrides, Французское управление по защите беженцев и апатридов, ведомство, которое рассматривает заявления об убежище) может быть достаточно доказать существенные риски преследования при возвращении – административные дела по «политическим» статьям, задержания и допросы в центре «Э», учёт в силовых базах данных, публичную антивоенную, правозащитную или волонтёрскую деятельность, повестку в армию, преследование в третьей стране.

Мы поговорили с двумя заявителями, которые получили убежище в последние недели без уголовного дела. Они рассказали, как собирали документы, как готовились к собеседованию и о чём их спрашивал офицер.

Кейс 1. Активист штаба Навального: три задержания, две административки, учёт в базе экстремистов

Даниил, активист из Петрозаводска, с августа 2017 года волонтёрил в штабе Навального до его закрытия в апреле 2018-го. После этого продолжал работу на базе сообщества сторонников: одиночные пикеты, митинги, независимая избирательная кампания в Петросовет. Проходил обучение наблюдателей в движении «Голос», наблюдал на президентских выборах 2018 года и на муниципальных выборах в своём регионе.

Уголовного дела не было, но были три задержания, два административных суда и системное давление одного и того же сотрудника центра по борьбе с экстремизмом.

Первое задержание состоялось 14 декабря 2017 года, когда ему было 17 лет: сотрудники центра «Э» пришли за ним прямо в школу и увезли на допрос.

«Они пришли в школу, забрали меня прямо с уроков и долго допрашивали в центре по борьбе с экстремизмом, под давлением вынудили меня признать себя виновным».

В январе 2018 года тот же сотрудник вместе с несколькими людьми в штатском задержал его на улице без формальностей и без протокола.

«Меня схватили на улице, посадили в машину без опознавательных знаков. Запретили доставать гаджеты и вообще как-либо давать понять о том, что я похищен. Фактически меня просто похитили люди на улице».

Третье задержание – в конце апреля 2018 года, на одиночном пикете против блокировки Telegram.

Административных дел было два. Первое – по статье 20.3 КоАП (публичное демонстрирование нацистской символики) за пост 2013 года, где Путин сравнивался с Гитлером. Второе – по статье 5.12 (незаконная агитация) за раздачу листовок на «забастовке избирателей» в январе 2018 года. Протокола задержания по второму делу в материалах нет – его просто не составляли.

Точкой невозврата стал 2022 год. Вскоре после начала полномасштабного вторжения тот же майор центра «Э» встретил его на улице.

«Он мне откровенно сказал, что нужно прекратить политическую деятельность, иначе мы просто сядем в тюрьму».

Публичную активность пришлось свернуть. В начале 2024 года он начал вместе с нами собирать документы на гуманитарную визу Германии. В конце 2024 года на его работе появился новый сотрудник, который оказался сотрудником ФСБ. После этого Даниил решил срочно уезжать.

«Мы решили срочно собрать вещи и уехать, потому что боялись, что сейчас просто посадят в тюрьму, что-нибудь предъявят за прошлую деятельность».

Сроки

13 марта 2025 года он уехал из России – сначала в Турцию, затем в Грузию, чтобы ускорить процесс получения немецкой гуманитарной визы. Летом 2025 года Германия приостановила выдачу гуманитарных виз, и мы предложили ему подаваться на французскую. Ответа ждали около полугода; в феврале 2026 года визу вклеили в паспорт.

• 28 марта 2026 – въезд во Францию

• 1 апреля 2026 – подача документов на убежище

• 23 июня 2026 – собеседование в OFPRA

• 1 июля 2026 – положительное решение

От подачи до решения – ровно три месяца, от собеседования до решения – восемь дней.

Документы

Досье он собирал самостоятельно, опираясь на пакет документов, который мы вместе готовили для гуманитарной визы. Мы дали ему контакт нашего партнера во Франции: ассоциации Russie Asile и руководителя ассоциации Елены Коломбо, которая помогла со сбором досье, переводом документов и консультировала по процедуре.

В досье вошли:

• публикации о нём в СМИ – три статьи, включая «Радио Свобода», ОВД-Инфо и региональные издания;

• письма поддержки от ФБК, движения «Голос» и Free Russia Foundation;

• письма свидетелей – от бывшего координатора петрозаводского штаба и кандидата в Петросовет Валерия Клепкина, с которым они вместе вели независимую кампанию;

• протоколы задержаний и допросов, решения судов по административным делам, документы об апелляциях;

• скриншоты из «Химера Search», где он числится в учёте как экстремист;

• повестка на срочную службу, размещённая в реестре повесток в конце 2025 года;

• фотографии с политических акций – включая выступление на дне памяти Навального 16 февраля в Грузии, которое снимало грузинское телевидение;

• собственная биография на шести страницах с переводом на французский.

По поводу биографии Даниил говорит:

«Нет никакого шаблона, нужно писать в свободном формате. Самое главное – чтобы из вашей истории было понятно офицеру про угрозы вашей свободе».

Он сознательно написал шесть страниц вместо рекомендуемых двух-трёх, но подчёркивает: объём должен оставаться читаемым.

«Вы можете написать историю на 30 страниц, но скорее всего офицер будет утомлён, прочитав это».

Подготовка к собеседованию

Готовился двумя способами. Первый – самостоятельный и, по его собственной оговорке, не бесспорный с точки зрения безопасности данных.

«Я просто загрузил своё досье в чат GPT и попросил задать по нему вопросы и сидел, отвечал на эти вопросы».

Второй – созвон с Еленой Коломбо за несколько дней до интервью, где она разобрала процедуру и манеру поведения.

«Представьте, что вы на собеседовании, и это буквально как собеседование на работу».

Главные принципы, которые он вынес: спокойствие, честность и живая речь. Но рассказывая о задержаниях, полицейском насилии или других тяжёлых эпизодах, важно не улыбаться и обходиться без сарказма – это может смутить офицера и создать впечатление, что заявитель не относится к произошедшему серьёзно.

«Не стоит улыбаться, не нужно сарказма, потому что офицеры не любят сарказм. Офицер – это абсолютно такой же человек, который на основе своего личного впечатления выносит решение».

«Самое важное в интервью – это честность. Офицеры – достаточно тонкие психологи, они легко какую-то фальшь могут распознать».

Собеседование

Интервью 23 июня длилось около двух с половиной часов, у его жены – около часа. Вела собеседование молодая офицерка, работал переводчик на русский язык.

«Она не сидела там как робот, не стеснялась показывать своих эмоций. Я чувствовал себя максимально комфортно – что вот я сижу перед офицером, эти люди хотят меня защитить».

Собственную историю пересказывать заново не просили – офицерка сразу перешла к вопросам. Интервью распалось на три блока: биография (место рождения, семья, родственники, этническое происхождение), путь от отъезда из России до приезда во Францию и риски при возвращении. Примерно половину времени заняла биография.

«У меня вот не было ни одного каверзного вопроса. Вопросы были только по кейсу».

Подробнее всего офицер расспрашивала о задержаниях – особенно о том эпизоде, когда его увезли с улицы без протокола.

В конце интервью офицер спросила, есть ли что добавить. Он добавил блок про армию: помимо риска уголовного преследования за высказывания он опасается негуманного обращения в армии как публичный политический активист, на имя которого уже размещена повестка. И привёл конкретный пример – материал «Вёрстки» о том, как срочников под физическим насилием принуждают подписывать контракты, со ссылкой на свидетеля Никиту Звёздова.

«На интервью офицеры ценят именно конкретные примеры – с фамилиями, с названиями СМИ, с названиями организаций».

Решающим фактором он считает не отдельный документ, а собранность досье целиком.

«Они видят, что я реальный политический деятель. Я уже больше 10 лет занимаюсь политической деятельностью, регулярно, системно. Множество писем свидетелей, реальная история».

Жизнь во Франции

Первые два месяца семья жила в экстренном жилье CAES (Centre d'accueil et d'examen des situations, центр приёма и первичного разбора ситуаций, временное размещение на один-два месяца) – двухэтажный таунхаус с двориком в Бордо. Там были тараканы, которых по их жалобе несколько недель подряд травили приглашённые дезинсекторы. Когда встал вопрос о переселении, они написали письмо в OFII (Office français de l'immigration et de l'intégration, Французское управление по вопросам иммиграции и интеграции, распределяет жильё и выплачивает пособие соискателям убежища) с просьбой оставить их в Бордо. Их оставили, переведя в CADA (Centre d'accueil pour demandeurs d'asile, центр размещения соискателей убежища, где живут до решения по делу).

Сейчас это трёхкомнатная квартира, где в каждой комнате живёт своя семья. У них своя комната, соцработники помогают с любым вопросом – от документов до связи с ассоциациями. Их соцработники говорят по-английски; в прошлом жилье, где сотрудники были только франкоязычными, общались через переводчика по телефону, которого социальная служба подключала на нужный язык.

Сейчас они оформляют документы по новому статусу, подали заявку на поиск социального жилья и учат французский – в том числе в языковой группе «Ковчега». CADA уже предложила первую подработку: сбор винограда в августе.

«Я на седьмом небе от счастья. Мне дали реально путёвку жить. Я постоянно просыпался от кошмаров о том, что я в России, у меня там обыск или какой-то ещё ужас полицейский. Для меня 1 июля – это второй день рождения».

Кейс 2. Волонтёрка, вывозящая украинцев с оккупированных территорий, которую депортировали из Сербии за ее работу

Ирина четыре года координирует эвакуации людей с оккупированных территорий Украины. Уголовного дела в России у неё нет, но 4 марта 2025 года сербский суд признал её волонтёрскую деятельность угрозой национальной безопасности страны и постановил депортировать её из Сербии. Подробно её историю мы рассказывали в мае.

Во Францию Ирина с семьёй приехала по гуманитарной визе, которую мы помогли оформить. Её досье на убежище состояло из трёх блоков: довоенного, военного и сербского.

Довоенный блок строился вокруг дела в ЕСПЧ и «системного активизма» – наблюдения на выборах с движением «Голос» в 2011–2014 годах. Военный – вокруг волонтёрской работы: письма поддержки от украинских организаций с конкретными цифрами вывезенных людей и два письма от международных волонтёрских инициатив. Третий блок – решение сербского суда.

«Сербия в своём судебном решении чётко прописала, что они считают мою деятельность небезопасной для страны», – говорит Ирина.

Именно международное преследование она считает наиболее весомым аргументом в своём кейсе.

Сроки

• 1 апреля 2026 – приезд во Францию

• середина апреля – первый приём в GUDA (Guichet unique pour demandeurs d'asile, единое окно для соискателей убежища, где регистрируют заявление и выдают досье для OFPRA), назначение встречи

• начало мая – отправка досье в OFPRA (в течение отведённого двадцатиоднодневного срока, за два дня до его окончания)

• 3 июля 2026 – собеседование

• 10 июля 2026 – положительное решение

Сразу по приезде семья на убежище не подавалась, потому что хотела сначала закрепиться и устроить дочь в музыкальную школу.

«Мы сразу не подались, когда приехали, полмесяца прогуляли, до CADA не шли, потому что пытались заякориться как-то посильнее».

Документы

Письменное изложение истории Ирина с мужем писали сами, без юридической помощи; для перевода на французский использовали нейросеть.

Биография заняла в тексте один абзац из десяти – о репрессированных предках.

«Насколько мне известно, важно показать системность, логичность своего поведения – что мою жизнь в России нельзя назвать свободной».

Отдельно, незадолго до интервью, они добавили в досье документы о французской гуманитарной визе. OFPRA рассматривает только то, что заявитель сообщил ей сам, и по умолчанию не знает ни о визе, ни о том, по какой программе человек въехал.

«Мы решили, что признание нас МИДом Франции людьми, которые действительно могут получить гумвизу, тоже будет дополнительным плюсом».

Подготовка к собеседованию

Предоставленная юристка формально прошлась по этапам процедуры, но кейс с ними не разбирала.

«Она не заслушивала нашу биографию. Она просто сказала: вы пообщаетесь в OFPRA, потом OFPRA пришлёт вам решение. Если решение будет негативное, вы обратитесь в суд». Так что подготовка была самостоятельная. Просто почитали друг у друга биографии и пообщались».

Главный вывод, который Ирина сделала уже после интервью:

«Наверное, стоит действительно побольше готовиться, как к экзамену».

Собеседование

Интервью длилось около двух с половиной часов. В кабинете было трое: двое сотрудников OFPRA и переводчица. Вопросы задавала молодая офицерка, она же печатала протокол; второй сотрудник, судя по всему старший по должности, сидел в стороне и вмешивался редко.

Про дело в ЕСПЧ, вокруг которого строился целый блок досье, не спросили ни разу. Зато очень подробно расспрашивали про наблюдение на выборах с «Голосом» – события тринадцатилетней давности.

«Меня начали спрашивать про вещи, которые были 13 лет назад. Мне казалось: вдруг я сейчас ошибусь, и они подумают, что это была не я».

Муж Ирины на своём интервью тоже путался в датах и попросил внести исправление в протокол.

Один эпизод интервью Ирина считает самым показательным. Она попыталась объяснить офицерам, что при возвращении в Россию её волонтёрская работа прекратится, а вести её больше практически некому: прямых гуманитарных коридоров с оккупированных территорий давно нет, и ни одно государство этим направлением не занимается.

Старший офицер прервал её и спросил, каким образом это создаёт опасность лично для неё. Прозвучало это, по её словам, довольно резко.

Из этого эпизода она сделала вывод, который считает главным для всех, кто готовится к интервью: OFPRA оценивает не общественную пользу заявителя, а угрозу лично для него.

«Им важнее, какая опасность нам угрожает, а не то, какие мы хорошие».

Отдельная тема – работа переводчика. Переводчица не знала аббревиатуры ЕСПЧ и переспрашивала.

«Это тоже надо учитывать и прямо максимально буквально выражать свои мысли. И следить, чтобы она прямо переводила».

В протоколе обнаружилась и фактическая ошибка: у OFPRA было записано, что Ирина въехала во Францию через Швейцарию. На деле семья прилетела прямым рейсом в аэропорт Базель-Мюлуз-Фрайбург и вышла сразу на французскую территорию. Ошибка всплыла случайно – и потребовала отдельного объяснения.

Провокационных политических вопросов не было. Никаких сигналов о том, каким будет решение, офицеры не подавали.

«Я даже вышла, честно говоря, я думала, что как-то неудачно пошло интервью».

Положительное решение пришло примерно через неделю.

«Шампанского не оказалось в доме», – смеётся Ирина.

Жизнь сейчас

Семья живёт недалеко от Страсбурга, в трёхкомнатной квартире: одну комнату занимают другие жильцы, две – Ирина с мужем и дочь.

Социальные службы к такому повороту оказались не готовы: по их словам, это первый случай столь быстрого одобрения в районе. Что делать дальше с жильём, они пока не знают и попросили семью оставаться на месте.

Дочь только оформили в школу и готовят к экзамену в страсбургскую консерваторию – она играет на скрипке. Муж учит французский и разбирается с местным IT-рынком. Ирина продолжает координировать эвакуации.

«Основным своим достижением я могу считать, что всё-таки удаётся постоянно находить финансирование на эти выезды. Со всем остальным разберёмся».

Что стоит вынести из обоих кейсов

Доказывайте риск для себя, а не пользу для общества. OFPRA не оценивает, насколько важна ваша деятельность, – она оценивает, что грозит лично вам при возвращении. Оба заявителя столкнулись с этим прямо на интервью.

Приводите конкретные примеры. Не «в армии применяют насилие», а конкретная публикация конкретного издания с конкретной фамилией свидетеля. Не «оппозиционеров задерживают на границе», а конкретный кейс.

Прикладывайте документы о гуманитарной визе. OFPRA не знает, по какой программе вы въехали, и не связана с МИД. Одобрение гуманитарной визы – дополнительное подтверждение того, что ваши риски уже были признаны французским государством.

Готовьтесь к вопросам о давних событиях. Оба заявителя больше всего вопросов получили по эпизодам десяти-тринадцатилетней давности. Даты и обстоятельства лучше освежить заранее.

Следите за переводом. Переводчик может не знать специфических аббревиатур и названий. Формулируйте буквально, проверяйте объём перевода и сразу заявляйте о неточностях – в том числе при вычитке протокола.

Пишите историю так, чтобы её дочитали. Официального лимита нет, но офицеру предстоит прочитать её целиком. Оптимум – от двух до шести страниц, в хронологическом порядке, с акцентом на угрозы при возвращении.

Ведите себя как на собеседовании. Спокойно, честно, живой речью, без сарказма и без заученных формулировок.

inTransit бесплатно помогает с эвакуацией из России, оформлением гуманитарных виз и защитой по политическому убежищу в странах Евросоюза. Пишите в наш бот @intransithelpbot