«Война рано или поздно прекратится, но они должны будут понести какое-то наказание»

Астраханский активист Тимур Фрейман собирал свидетельства военных преступлений российской армии, 2 года прожил в Турции нелегалом и уехал во Францию

Тимур Фрейман – оппозиционный активист из Астрахани с многолетним стажем: работал в штабе Навального, организовывал уличные акции, распространял доклад Немцова «Путин. Война». После 24 февраля 2022 года он начал собирать и передавать в Европу свидетельства военных преступлений российской армии – видео, фотографии, данные с метаданными, которые сослуживцы и знакомые участников вторжения свободно распространяли в общих чатах. Параллельно он продолжал работать и жить в Астрахани. В апреле 2024 года стало ясно, что оставаться больше нельзя. С помощью inTransit Тимур и его супруга получили французскую гуманитарную визу и в феврале 2026 года приехали во Францию.

– Вы уехали в апреле 2024 года. Что произошло?

– По сути, сложился идеальный шторм. Во-первых, это была гибель Алексея Навального, и началась охота за его сторонниками, оставшимися в том числе в Астрахани. Во-вторых, мой работодатель на тот момент взял на работу бывшего наёмника – заключённого, которого завербовали в подразделение российской армии, так называемый «Шторм-V». Он полгода отслужил, получил помилование. Я от этого человека, так сказать, получил информацию. Одним из родов моей деятельности был сбор информации о военных преступлениях, и этот человек был в этом довольно ощутимо замешан. Но это создавало определённые риски. Позиция моя в целом ни для кого особо не была секретом, а вот моя деятельность – была. И вот это создавало уже риск того, что будут дополнительные вопросы ко мне: зачем я этим интересуюсь и куда это всё уходит.

– Как вообще выглядела эта работа – сбор информации о военных преступлениях?

– Началось это с самого момента вторжения. Первые знакомые, которые были в первой волне, начали что-то рассказывать: о пытках военных, о мародёрстве, об отношении к гражданским. Сначала это вызывало такой шок у всех, потом для всех стало более-менее привычным, потом Буча случилась. Это были непосредственно знакомые или знакомые знакомых – кого комиссовали по ранению, кто приехал в отпуск. Они все считали своим долгом поделиться рассказами о своих «геройствах». Видео пыток военнослужащих ВСУ отправлялись в рабочие чаты. Кого-то мобилизовали осенью двадцать второго – они просто скидывали, что вот мы отправляемся на такой-то полигон, скидывали фотографии, как грузятся в желтые школьные автобусы, на которых написано «дети». То есть это всё ими свободно распространялось. Я это документировал и передавал своим контактам в Европе.

– Какова была цель?

– Не мог просто на это смотреть. В какой-то момент я уже понял, что это не норма, мягко говоря. Хотелось какого-то возмездия для них. Но с другой стороны, эта информация была важна как свидетельство – чтобы потом не было, как будто ничего не было. Война рано или поздно прекратится, но они должны будут понести какое-то наказание. Я, как человек с юридическим образованием, понимаю, что мир, который будет после этой войны, должен быть юридически оформлен. У меня в первую очередь было намерение именно передать материалы для последующего трибунала. Я не знаю, куда эта информация передавалась после того, как я отдавал её своим контактам. Я просил их не говорить мне об этом – на тот случай, если я попаду к ФСБ, чтобы не иметь возможности рассказать.

Скриншот из рабочего чата в WhatsApp. На видео избивают украинских пленных, чтобы они говорили, что любят ВС РФ.

– Видели ли вы когда-нибудь результаты этой работы?

– Был один случай, связанный с Эстонией. В какой-то момент я попал в одно информационное пространство с человеком, который очень в красках рассказывал, что живёт в одной из стран Балтии и там очень ждут российских освободителей и готовы выступить против своих местных органов власти. Это был россиянин, живший в Эстонии. Он думал, что его не найдут, но я его нашёл. Выяснил, что он в Эстонии, и передал информацию правоохранительным органам страны. Этот человек, по крайней мере, онлайн больше не появлялся. Напрямую мне ничего не сказали, но передали благодарность.

– Что стало последней каплей весной 2024-го?

– Я опасался, в том числе, возможного прихода уже за мной. Когда арестовывают и задерживают информаторов – это всегда либо двойная агентурная работа, либо утечка с той стороны, куда они информацию передавали. Я был уверен в своих контактах, насколько это возможно. Но я понял, что уже просто складывается идеальный шторм и надо уезжать. Плюс по линии моей супруги – ЛГБТ – тоже началось давление со стороны астраханских правоохранительных органов. Охота началась именно на ЛГБТ, вплоть до охоты на косплееров, приходов на аниме-фестивали. Это всё начало принимать совсем безумные формы. Я понял: риски со всех сторон, уже может прилететь с любой стороны. И тот риск, который возникает на территории России, – он уже несоразмерен с тем вредом, который я мог нанести режиму, находясь там.

– У вас не было заграничных паспортов. Как удалось выехать?

– Наши дела для выдачи паспортов длительное время находились на проверке в ФСБ – то есть ответ просто не приходил. Супруга получила справку о том, что требуется срочное лечение, и с этой справкой пошла в МВД. А офицер, которая занималась выдачей нам паспортов, как раз планировала увольняться. Говорит: «Ну ладно, вот вам такой подарок». Просто распечатала нам паспорта – мы их получили и на следующий день выехали. Это смесь вот этой коррупции и безалаберности просто в системе.

– До Грузии добрались через Верхний Ларс?

– Во Владикавказе мы нашли частного водителя – гражданку Грузии, которая возила туристов туда-сюда. Она примелькалась на границе. Мы всё, что можно было почистить на телефоне, почистили – вплоть до плейлиста. Подъезжаем к погранконтролю. Она с пограничником: «О, привет-привет. Туристов везёшь?» – «Да, вот туристы, ребята, на пару дней в Грузию». И всё, мы проехали. Правда, с грузинской стороны меня поначалу не хотели пускать. Жену пропустили, а мне сказали, что въезд закрыт. Я остался на нейтральной полосе, смотрю на горы. Потом попросил сигарету у проходящего миграционного офицера, разговорились – он меня отвёл к другому офицеру, тот сразу спрашивает: «Деньги у тебя с собой есть?» Я думаю: ну вот это началось. Говорю: «Десять тысяч рублей». – «А что так мало? Ты же в Грузию едешь». Я говорю: «Остальное у жены, а жену вы уже пропустили». Вот это и сработало. Он проводил меня до паспортного контроля – и всё.

Последнее фото Тимура перед выездом из России, КПП «Верхний Ларс»

– В Тбилиси вы сразу попали на протесты против закона об иностранном влиянии, почему вы туда пошли?

– Мы жили буквально на площади Свободы в центре Тбилиси. В какой-то момент на улице шёл марш к зданию парламента. У меня была эйфория – вот впервые вырвались из диктатуры. Видишь людей с украинскими флагами, с теми же; в России тебе за это дали бы уже срок. Тут люди свободно ходят. Когда такая смесь настроения, этой революционной романтики бунтарской, и когда ты только-только вырвался из диктатуры – ты просто идёшь. Мотивация была не стоять в стороне. Ну и, как некоторые любят шутить: мы всё просрали в своей стране – может, получится помочь в другой.

Тимур на протестах в Тбилиси

– Как вы узнали о французской гуманитарной визе?

– Когда мы только приехали в Стамбул, первым делом мы пошли во французское консульство – и перепутали его с французским учебным центром. Я просто зашёл к охране, сказал, что хочу получить убежище. Они покрутили пальцем у виска и сказали: «Иди отсюда, мы таким не занимаемся». Весь наш план разрушился в этот момент. После начали спрашивать в чатах, в «Ковчеге» и так далее. Самый популярный ответ был: гуманитарных виз вообще не дают. Но в итоге один из моих соратников, который раньше уехал из Астрахани, дал мне информацию про inTransit. Написали им – ответили где-то через неделю.

– Изначально вы подавались на немецкую визу.

– Изначально была Германия. Мы подумали: почему бы нет, у меня с Германией связи с 2010 года, и культурные, и деловые. Но немецкая виза не состоялась. Умом я понимал из-за чего это, что это не направлено против нас конкретно как россиян. Но эмоционально расценил как предательство. Решили – выбора у нас нет: нам либо в Лефортово, либо Франция. Почему бы и нет.

– Как прошли эти двадцать месяцев в Стамбуле?

– В моменте это был буквально ад. С тюрьмой не сравнить, но в новоязе российском во времена ковида было такое корявое слово – «самоизоляция». Вот это была самая настоящая самоизоляция. Мы шарахались от любого патруля, потому что понимали: первый же патруль, первая же проверка документов – это сразу депортация без вариантов. Мы в Стамбуле провели два года, практически не выходя из квартиры – только до магазина и обратно, в пределах одного квартала. Это постоянное ожидание. Причём с Францией было хуже, потому что уже был опыт Германии и понимание, что да, так бывает – в любой момент это может просто закрыться. Я каждый день смотрел французские новости. Когда там был правительственный кризис с премьер-министром – я всё это смотрел и думал: а как же это может отразиться на мне.

Тимур с супругой в Стамбуле

– На что вы жили?

– Первое время нам помогали люди – не буду говорить кто, чтобы не подставлять их. Нам помогали финансово какое-то время, а затем деньги закончились где-то к концу осени. Тут очень большая благодарность одной подруге – мы с ней познакомились в Стамбуле на украинской благотворительной ярмарке. Она украинка, и она нам буквально оплатила месяц проживания, дала нам время немного перестроить ресурсы. Я раздобыл старенький ноут, и с этим ноутбуком уже нашёл работу на аутсорсе, на удалёнке – службу поддержки. Самая низкоквалифицированная работа, но она была доступна и, самое главное, оплачивалась, позволяла нам протянуть это время. Я очень жалею, что сразу с собой не было ноута – поэтому, если кто-то это будет читать: взять ноутбук с собой это самый простой вариант.

– Когда пришло одобрение, что вы почувствовали?

– Мне просто пришло письмо. И я почему-то всегда думал, что это будет такое облегчение, радость. На самом деле сначала ничего не почувствовал. Жена обрадовалась. Я просто написал нашему координатору в inTransit: «Это вот оно, это точно, это никакой не отказ, это предложение, это правда?» Какое-то облегчение было именно в том, что мы теперь опять обладаем какой-то субъектностью и можем начать действовать. Не просто сидеть и ожидать пассивно – а именно что можем что-то уже начать делать: собирать документы, собираться к отъезду. Именно какого-то облегчения, что вот ура, груз упал, снова в безопасности – этого не было. Как мне потом объяснили, это якобы нормально. Просто мозг столько времени был в режиме выживания.

– Как выглядел выезд из Турции? У вас был какой-то штраф?

– Мы насчёт этого тоже беспокоились. Прийти самостоятельно в турецкую миграционную полицию – это риск, что тебя сразу отправят в камеру и депортируют. Поэтому мы платили штраф прямо на паспортном контроле. Вышло что-то около десяти тысяч рублей – это где-то четыре тысячи лир – и год запрет на въезд в Турцию. За двадцать месяцев нелегального пребывания. Я ожидал намного худшего.

– Вы приземлились в Париже 25 февраля. Какие были первые впечатления?

– Первые две-три недели не было понимания, что всё, это Франция, это на самом деле происходит. Думали, что это такой сон, сейчас проснёмся – и снова в Стамбуле. Не было чёткого понимания, что всё, мы в безопасности, что нам ничего не угрожает. Это нам потом уже в социальных службах говорили: «Всё, ребята, успокойтесь, вас тут никто уже не достанет». Ну и конечно – это была наконец возможность выдохнуть.

– Что вас поразило во Франции?

– Именно менталитет, очень сильно отличающийся от того, к чему я привык. Тебе не надо быть двадцать четыре часа в сутки в режиме верховного хищника. Не надо беспокоиться, что может быть конфликт на ровном месте. В Турции такая вероятность всегда была. В России – тоже. Французы похожи на людей, которые просто живут свою лучшую жизнь. И ещё – мне было очень смешно от российской пропаганды. До сих пор в твиттере встречаю: вот у Эйфелевой башни ограбят, там банды, наркотики предлагают. Я уже два месяца во Франции. Наркотики мне предложили только один раз.

Первым делом в Париже мы, конечно, пошли на Эйфелеву башню. А потом я пошёл на кладбище Пер-Лашез – на могилу Нестора Махно в колумбарии. Я когда-то придерживался анархистских идей, был молод. У меня был чёрный анархистский значок, и я провёз его из Астрахани через всю Европу – именно чтобы оставить там. Читал его мемуары, был впечатлён его личностью – она очень пересекается с нынешними событиями, скажем так.

– В итоге вас распределили в Тулузу?

– Да, нас поселили в квартиру с ещё одной семьёй – с Мадагаскара. Очень интеллигентные молодые люди, там супруг – доктор. Мы нашли славянский магазин, и мне кажется, я этого молодого человека с Мадагаскара влюбил в квас – объяснил ему, что это исконный европейский напиток. После Стамбула просто потрясающее ощущение – выйти из дома, поехать на другой конец города, свободно ходить, не оглядываться на патрули. Ходили на пару митингов – один против оккупации Западной Сахары, на следующий день за свободный Иран. Интересно было смотреть, как это всё происходит при наличии свободы слова.

На восьмое мая ходили на мемориальные мероприятия. Меня очень поразило, что во Франции хранят память о Первой мировой – с поимёнными списками погибших. В России Первая мировая – это просто слепое пятно. Я только здесь осознал это в полной мере. И вот эта память французов именно к Первой мировой меня прямо тут очень сильно впечатлила. Ну и в Тулузе, кстати, это тоже очень иронично: я просто без ума от «Маленького принца», обожаю Сент-Экзюпери. А он ровно сто лет назад тоже прибыл в Тулузу и работал пилотом по маршруту Тулуза – Касабланка. Несмотря на то что я очень боюсь летать и очень боюсь высоты – самолёты я просто обожаю. Поэтому Тулуза для меня была прямо подарком в этом плане.

– Какой дальнейший план?

– В июне будет интервью на убежище. Если позитив – дальше интеграция, поиск работы. Первым делом язык. Мне надо просто переизобретать свою жизнь. Я имею юридическое образование, но с тем, что было произведено в России, вся юридическая система была там просто изнасилована и уничтожена. Мои восемь-девять лет образования уже никакого смысла не имели. В идеале хотелось бы работать с переселенцами или диссидентами. Ну и, конечно, посмотреть, чем ещё можно помочь Украине и насолить путинскому режиму – это в любом случае будет фоном.

Просто хочется немного пожить для себя, насладиться возможностями. В Европе полно мест, куда я мечтал попасть, но никогда не думал, что такая возможность будет.

– Куда в первую очередь поедете?

– В Нормандию. Когда меня спрашивали, куда хочу попасть – всегда почему-то Нормандия. Это именно такие переселенцы, которые в поисках лучшей доли основали своё герцогство, а потом и британскую империю по сути. Что-то в этом есть, какая-то романтика. Не знаю, на самом деле, не могу объяснить. Хотя, кстати, когда думаешь обо всём этом пути – тут очень сложно не скатиться в мысли о какой-то предрешённости, что вот это всё было не зря, что есть какой-то прописанный свыше план. Я понимаю, почему в тюрьмах многие люди приходят к религии. Но для меня это слишком простой, слишком удобный сценарий – чтобы просто сложить лапки и ждать. Просидеть со сложенными лапками я больше не хочу никогда в жизни. Надо всё-таки даже в таких обстоятельствах, если даже кажется, что от тебя ничего не зависит – понять, что можно всё-таки приносить какую-то пользу.

______________________________________

Если вам или вашим близким нужна помощь с эвакуацией из России или получением гуманитарной визы – пишите в наш бот @intransithelpbot Мы помогаем бесплатно.

Критерии получения французской гумвизы читайте в нашей памятке.

🟨 Поддержать inTransit | Обратиться за помощью