«Я всё ещё тот же раздолбай, но появился какой-то стержень»: инженер и антивоенный активист провёл больше года в СИЗО, бежал из России, стал инструктором по каякингу и планирует вернуться в инженерию

Максим (имя изменено) занимался инженерными исследованиями в области химической технологии, писал музыку и участвовал в антивоенных акциях в Москве. 16 апреля 2022 года во время расклейки листовок на него и его подругу Варю (имя изменено) напал вооружённый мужчина. После конфликта, в ходе которого Максим обезвредил нападавшего и выбросил его пистолет в мусоропровод, их арестовали – и суд приговорил обоих к исправительным работам. Пока они ждали апелляции в СИЗО, прокуратура переквалифицировала обвинение на более тяжкую статью. В мае 2024 года он выехал из России. Сейчас он живёт в Черногории и готовится к переезду во Францию при поддержке inTransit.

– Расскажите, что произошло в день вашего задержания?

Мы с Варей и ещё одной подругой вышли утром клеить листовки «Нет войне» в районе, где я тогда жил – прямо напротив Бутырки. Люди уже начали как-то спокойно жить дальше, ходить на работу, смотреть новости. Хотелось напомнить соседям, что война продолжается.

Подошёл мужчина, начал грубить, спросил: «А что, вы против войны?» Мы говорим: «Да, против». Тогда он начал угрожать: «Я вас перестреляю». Я попросил Варю снимать его на телефон. Он тут же выбил у неё телефон из рук – но она успела нажать запись, и это потом стало одним из главных наших доказательств, что конфликт начали не мы. Он выбил телефон, она его оттолкнула, он ударил её по лицу. После этого началась перепалка – и когда я уже держал его, то заметил, что у него из-под куртки торчит пистолет. Варя вытащила его из кобуры, мы отошли метров на сорок и выбросили в мусоропровод. Это оказалось нашей ошибкой: мы ушли с оружием на расстояние, и формально это стало грабежом. Если бы просто бросили рядом, обвинения бы не было. Я его разрядил, вытащил обойму – и выкинул.

– Насколько быстро вас задержали?

В тот же день. Сам инцидент был около девяти утра, я вышел из квартиры в семь вечера – и сразу лицом в пол. Со мной была собака моей бывшей девушки: она уехала к родителям в другой город и оставила её мне. Вот с этой собакой на поводке меня и положили на землю. Потом один из полицейских выгуливал её по газону, пока шло задержание. Нас забирали по очереди: сначала Варю, потом меня.

– Как вас допрашивали?

На допросах спрашивали не столько про сам конфликт, сколько про листовки, про отношение к войне, про то, откуда мы их брали. Откуда деньги, кто контакты среди антивоенных активистов. Политическая подоплёка была очевидна с самого начала.

– Чем закончился суд?

Судья дала 29 месяцев исправительных работ. Это удивило всех – мы ожидали большего. Но мы к тому моменту уже провели в СИЗО больше десяти месяцев, а по условиям приговора один день отсидки засчитывался за два дня исправработ. То есть нам оставалось бы выйти и ещё восемь месяцев работать – с зарплатой двадцать тысяч рублей, из которых восемьдесят процентов надо отдавать государству. Жить в каком-то распределительном центре в Зеленограде, выезжать дважды в неделю. Мы написали апелляцию и остались ждать свободы в СИЗО.

Фото из зала суда. Личный архив.

– Расскажите про время в СИЗО.

Я часто говорю, что, если бы мне предложили прожить этот опыт снова или избежать его, – я бы прожил. Не потому что там было легко. Первая камера: сорок человек на двадцать две койки, спали по очереди. Постоянные шмоны, выяснения отношений, всякие стычки с начальством. Бутырка – чёрное СИЗО, там работает воровской уклад. Ночью с десяти вечера до семи утра функционируют «дороги» – косы из простыней, натянутые между камерами, по ним передают записки, сигареты. Все в тюрьме всё обо всём знают.

Но было и другое. Я познакомился с людьми, с которыми никогда бы не пересёкся на воле. Через цепочку случайных встреч – в автозаке, через записку, которую передал незнакомый человек, – меня перевели в другую камеру. Там я оказался с человеком, которого рекомендовали в автозаке, и с парнем, с которым познакомился в «стакане» – камере ожидания при суде. Мы втроём читали учебники по физике и химии, обсуждали водородную энергетику. Три месяца в этой камере я вспоминаю как что-то очень светлое.

Сложно уложить в одно объяснение, почему я бы прожил этот опыт снова. До всего этого я занимался наукой и очень любил тусоваться: рейв-культура с шестнадцатого года, потом начал писать музыку, диджеинг, своя промо-команда. Это всё весело и круто, но я жил в моменте – не видел горизонта, не понимал, куда иду. А сейчас у меня есть планы на пять лет вперёд, есть видение. Я всё ещё тот же человек, с тем же частичным раздолбайством, но появился какой-то фундамент, стержень. Я знаю, что делать.

Камера «губернаторского продола» – третий этаж корпуса БС в Бутырке (СИЗО №2). «Блок был отремонтирован на деньги одного из состоятельных заключённых – единственные камеры в Бутырке со свежим ремонтом, в которых, плюс-минус приятно жить. В проект ремонта, по слухам, были заложены специальные тайники для мобильных телефонов. Ходили истории, что в 2016–2017 годах двери здесь и вовсе не закрывались: обеспеченные заключённые ходили друг к другу в гости, а закрывались только во время серьёзных проверок», — рассказывает Максим. Фото из личного архива.

– В какой момент вам поменяли статью?

Пока мы сидели, наша третья соучастница – она находилась на домашнем аресте – без нашего ведома подала в «Мемориал» заявление о признании нас политическими заключёнными. Там на сайте появились наши фотографии, имена. Мы тогда подумали: «Блин, мы-то ещё в тюрьме. Как это сейчас аукнется на нас? Если это сейчас кто-то увидит это всё, то начнут раскручивать». Потом эту публикацию, слава богу, убрали.

Апелляция прокуратуры пришла примерно через полтора месяца после нашего первого приговора. Они написали: умысла на ограбление у нас не было, но был умысел на хищение оружия. Пистолет нападавшего, несмотря на то что это был травматический пистолет стоимостью семь с половиной тысяч рублей, с 2012 года классифицируется как огнестрельное оружие гражданского типа ограниченного поражения. Статья 226 – хищение оружия – это от пяти до двенадцати лет. Не важно, что ты утащил: пистолет или дуло от танка. Апелляционный суд под копирку переписал позицию прокуратуры.

– Как принимали решение об отъезде?

Как только стало понятно, что всё идет по новой, в январе 2024 года нас снова вызвали – сначала подписать новое обвинительное заключение, потом началась «ознакомка». Мы старались тянуть: находили ошибки в документах, просили переделать, иногда просто говорили, что заболели. Следователь однажды приехала ко мне домой с двумя людьми в штатском и двумя томами дела. Сидела у меня, кот ходил по комнате, солнце светило в окно. Очень странные были ощущения.

– Что было в этих томах?

Это отдельная история, которая началась ещё в СИЗО – примерно через три месяца после ареста, в конце июля 2022 года. Следователи пришли к девочкам на ознакомку. Варя и наша третья соучастница отдали пароли от своих телефонов – потому что в них было доказательство нашей невиновности. А они вместо того, чтобы доказательство невиновности доставать, достали все переписки.

Мне принесли два тома – я пароль от телефона не давал. Девочкам принесли пять. В трёх дополнительных томах фигурировали переписки из Telegram: удалённые чаты, приватные переписки, криптовалютные переводы на гуманитарную помощь Украине. Как следствие получило доступ к удалённым сообщениям – мы не знаем. Telegram оказался дырявым инструментом. В материалах всё это могло потянуть на государственную измену – это до пожизненного. Почему эта история не получила дальнейшего развития, я до сих пор не понимаю. Наверное, это чудо!

Плюс нападавший на следствии заявил – видимо, с подачи полицейских, – что мы подошли к нему сзади, накинули капюшон и начали избивать. Видеозаписи никого не волновали.

– Как проходил выезд?

11 мая 2024 года мы с Варей сели в такси и поехали. Несколько месяцев до этого жили в довольно жёстком режиме: убирали телефоны в другую комнату, когда обсуждали что-то важное, купили новые устройства с новыми сим-картами. Незадолго до отъезда меня остановила полиция неподалеку от института, где я работал, – якобы за курение в неположенном месте. Три часа мурыжили в отделении. Перед тем как отпустить, один из них попросил: «Дай-ка телефончик проверю – вдруг краденый». Сфотографировал IMEI. Мы потом выяснили, что по серийному номеру устройства можно организовать прослушку – даже когда телефон просто лежит рядом. Может быть, совпадение. Может быть, нет.

Родителям я ничего не сказал до самого выезда. Позвонил маме уже из Еревана. Она была в шоке. Говорила: «Может, лучше было отсидеть четыре года и выйти?» Ну, на нервах, понятно. Нам светило лет семь-восемь – и это минимум. Потом смирилась. Бабушке с дедушкой я сказал только через год – все это время они думали, что я в Москве.

В целом, родители меня поддержали. Отец всегда хотел, чтобы я уехал, – у него самого оппозиционные взгляды, он всё прекрасно понимает. Мама сложнее, но тюрьма сняла с неё розовые очки. Судебная система – это же как вскрытие: смотришь на внутренние органы и понимаешь, что человек всю жизнь курил, пил энергетики, нюхал и бухал. Вот с судебной системой тоже самое.

Они поддержали, но и высказали всё: «Ты же дурак. Зачем ты пошёл листовки клеить? Мы тебе говорили – не лезь в это никогда. Мы хотели, чтобы ты уехал, но не таким образом». Можно их понять.

В Армении я провёл четыре дня, потом – Турция. Там меня задержали на два часа на паспортном контроле: сказали, что рандомная проверка. Полицейский позадавал вопросы и отпустил. Потом Черногория, я прилетел туда 29 мая 2024 года.

25 мая нас с Варей объявили в федеральный розыск. Потом – в межгосударственный по СНГ. Восприняли ожидаемо.

{{donate-monthly}}

– Как устроились в Черногории?

Первые недели – полный туман. В кармане пятьдесят евро. Две недели я пожил в шелтере для эмигрантов – там дали жильё и еду, пока я разбирался, что делать дальше. Познакомился с ребятами из местного коворкинга, что-то завязалось. Потом через куратора из шелтера узнал о вакансии инструктора по каякингу на Скадарском озере – нужен был кто-то со спортивной подготовкой и английским. Я скинул им селфи без футболки, с рюкзаком и в кепке – жара была сорок градусов. Они посмотрели, сказали: «Берём».

Многодневный поход на морском каяке вдоль побережья Черногории. Фото из личного архива.

Сначала я просто водил туры и сдавал лодки в аренду. Жил прямо на озере, в деревне – черногорцы там прожжённые, пришлось учить сербский с нуля. К концу первого сезона начал смотреть на бизнес иначе: у них хорошее оборудование, хороший сервис, но никакой айдентики, никакого маркетинга – внешне ничем не отличается от колхозного черногорского проката. А клиенты — британцы, французы, немцы, американцы. Я рассказал, куда смотреть: нужен нормальный сайт, прямые продажи, ребрендинг. Они согласились. Я сделал новый сайт, подключил онлайн-бронирование, переделал визуал. Теперь мы партнеры.

В сентябре 2024 мы с девушкой расписались в черногорской общине. Наш первый европейский документ!

– Как вы справлялись психологически?

Первые месяцы было тяжело. Иногда – прямо посреди рабочего дня, стоишь под пляжным душем после тура – вдруг накатывало что-то, и я просто начинал рыдать. Без предупреждения, без видимой причины. Раза четыре или пять за сезон. Я понял, что надо с кем-то работать. «Вывожук» нашли мне волонтёрку-психотерапевта. Это очень помогло. Я прошёл КПТ, постепенно всё выровнялось.

– Какие планы на будущее?

Скоро переезжаем во Францию. Там сначала APS – временное разрешение на проживание и работу, – потом подача на политическое убежище, это нужно сделать в течение трёх месяцев после въезда. Потом – примерно год ожидания решения, потом женевский паспорт беженца. С ним уже можно получить немецкую рабочую визу и переехать в Германию. Это путь в два-три года, но он понятный.

В Германии меня ждёт инженерный проект. Мой научный руководитель строит завод в Техасе – мы сблизились ещё до всего этого, а потом переписывались, пока я сидел. Он пригласил меня в проектировочный отдел во Франкфурте. Если все получится, то буду моделировать процесс, чертить схемы, просчитывать реакторы. Именно для этого я когда-то шёл в науку, у меня это получалось, хочу к этому вернуться. Параллельно – каждое лето в Черногорию: здесь есть дело, которое я строю, и люди, которым хочу помогать.

{{donate-monthly}}