«Регионализм – это прививка от тоталитаризма»: 16-летний активист из Кубани стал фигурантом дела о терроризме, сбежал из России и оказался с семьей в эльзасской деревне

В августе 2025 года в дом семьи из Краснодарского края в 6:45 утра ворвались десять вооружённых сотрудников ФСБ. Их целью был 16-летний Антон – школьник из небольшого города под Армавиром, который в свободное время изучал языки малых народов России, вёл антивоенные телеграм-каналы и участвовал в онлайн-сообществах, обсуждавших культурное и языковое разнообразие страны. Формальным поводом для обыска стало участие Антона в сообществах «Малиновый Клин» и «Форум свободных народов России» – осенью 2024 года Верховный суд России признал их террористическими организациями. Против Антона готовилось уголовное дело по статьям об участии в террористической деятельности и призывах к экстремизму, предусматривающим до 10 лет лишения свободы – в том числе для несовершеннолетних.

Во время обыска сотрудники ФСБ применяли силу к родителям, угрожали Антону и его семье. Антона и его мать Елену доставили на допрос в армавирское управление ФСБ. Назначенный адвокат предложила «во всём сознаться» в обмен на меньший срок. После допроса семью отпустили под подписку о невыезде. Вскоре они выехали в Армению по внутренним паспортам – единственный доступный маршрут, поскольку загранпаспорт Антона был изъят при обыске.

inTransit взял кейс семьи в работу и подал документы на французскую гуманитарную визу. Сейчас семья – Антон, его родители Игорь и Елена – живёт в Эльзасе и ожидает решения по заявлению на политическое убежище.

Мы поговорили с Антоном и его отцом Игорем о том, как увлечение языками и культурами малых народов привело к уголовному преследованию, почему регионализм – это «прививка от тоталитаризма», и о том, с чем сталкивается семья, пытаясь добиться для 17-летнего сына места в школе.

Имена изменены из соображений безопасности родственников, остающихся в России.

Когда вы впервые начали интересоваться языками и культурами малых народов?

Антон: Интерес к культуре как чему-то творческому – незапамятный. Я, например, очень увлекался играми корейского инди-разработчика Кима Джихуна – он интерпретирует огромное количество национальной литературы и фольклора разных народов и представляет всё это в жанре киберпанк-антиутопии. Там есть и гностические верования, и народные культуры европейских народов, и корейский языческий фольклор. Он позволяет людям заинтересоваться этими аспектами человеческой культуры и пойти дальше – разбираться в каждом из них. Вот так это началось.

Потом я стал наблюдать за тем, что происходит вокруг – в моей стране, в моём регионе. Я уже что-то понимал о регионах, о том, какие народы там живут. И меня происходящее начало беспокоить не только через призму того, что вокруг творится какой-то кошмар, – но и через призму того, что люди своей культуры не только не знают, но по сути живут в продукте её уничтожения. Мой интерес к культурам переплёлся с моей оппозиционной позицией, и я стал прежде всего ассоциировать себя с регионализмом. Это привело меня к изучению народных движений в России, их традиций, языков, истории. Ситуация в стране подтолкнула меня к тому, чтобы всё это изучать.

Как на ваш взгляд связаны региональная проблематика и война в Украине?

Антон: Напрямую, и сразу в нескольких параллелях. Современная война, на мой взгляд, продиктована прежде всего региональными репрессиями в Советском Союзе. Именно геноцид украинцев, уничтожение региональных идентичностей в СССР – всё это создало почву, которой воспользовалась нынешняя российская власть. Восток Украины был полностью русифицирован: сначала голодомором было убито огромное количество людей, затем была репрессирована вся культурная элита, писавшая по-украински. Коренизацию отменили ещё при Сталине, и всё пошло к чертям. В итоге люди на Донбассе, в Запорожье, на Слободской Украине находили гораздо больше общего с Москвой. Этой критической массы хватило, чтобы Путин мог ею воспользоваться и через своих людей – того же Гиркина – воздействовать на Украину извне. Если бы украинский восток продолжал говорить по-украински и ассоциировал себя с Украиной – всё было бы значительно сложнее.

Вы родом из Кубани — какая там региональная проблематика?

Антон: У меня в роду казаки. Кубань – очень уникальный регион: идентичность там сформировалась через смешение традиций Донского и Запорожского казачества. Из этого смешения возникла кубанская балачка – уникальный диалект, который не является ни суржиком в привычном понимании, ни украинским, ни русским. По сути это законсервированный вариант украинского XVI века с примесью кавказских слов и русских. Очень своеобразная культурная ситуация, несвойственная другим регионам России.

А потом пришли советские времена: казачество уничтожали, церкви сносили, культуру давили. В моей семье очень много репрессированных – среди них даже маленькие дети, потому что принадлежали к казачьему роду.

Сейчас Кубань живёт в том, что я называю культурным суррогатом. Плакаты висят с посылом: будь настоящим кубанским казаком – пойди убивать украинцев. Людям подменяют понятие: они с этими украинцами по происхождению ещё более близкие братья, чем любые другие россияне. Но им говорят: если ты настоящий казак, иди их убивай. От балачки почти ничего не осталось. И у людей всё это складывается в единую картину, где казаки – это исконно за Россию, а никаких украинцев никогда рядом не было.

Вы состояли в сообществах «Малиновый Клин» и «Форум свободных народов России». За что они выступают – и как вы сейчас к ним относитесь?

Антон: «Малиновый Клин» – сепаратистская организация, выступающая за отделение Кубани от федерации, прежде всего на основе её украинских корней. Они вспоминают писателей, которые писали по-украински на Кубани, освещают голодомор. Когда я был моложе, у меня была более максималистская позиция. Но я уже давно рассматриваю регионализм с других точек зрения: если ваш регионализм не подразумевает хоть какой-то реализации – это просто популизм. «Малиновый Клин» не объясняет, как собирается принести независимость Кубани, если их позиция противоречит жизненному укладу, наверное, 99% кубанцев. Нет никакого рычага, потянув за который кубанцы вспомнят, что у них есть связь с Украиной.

«Форум свободных народов России» – другое. Они освещают, что культуры уничтожаются, и в этом я их поддерживаю. Но их конечная идея – разделить Россию на сорок стран. Это те же самые популисты, только сбоку. О какой реализации там можно говорить?

А что тогда имеет смысл, по-вашему?

Антон: Я выступаю за настоящую федерализацию России – возможно, даже конфедеративную. Сейчас регионы обворовываются на двух уровнях: местном и в пользу Москвы. Те места, где есть промышленный и ресурсный потенциал, нищенствуют, хотя потенциал этот закладывался ещё в Советском Союзе. Я считаю, что каждый регион должен иметь широкие права – и политически, и экономически, и культурно. Чтобы в школах преподавали литературу писателей своего региона, рассказывали о его прошлом. Потому что регионализм – это прививка от тоталитаризма. Если все люди одинаковые – ничто не помешает тирану прийти и использовать это в своих целях. Так и произошло. Башкиры – у них была идентичность, они хотя бы сквозь зубы воспринимают происходящее. А у сибиряков, поморов, кубанцев, донцов идентичность была – и её уничтожили. И вот результат.

При этом большинство российской оппозиции к регионализму относится не лучше, чем власть. Юлия Навальная, например, публично высказывалась о регионалистах и сторонниках отделения в очень нелестных выражениях. По сути у тебя два пути: идёшь в широкую оппозицию и говоришь то, что говорят все, становишься говорящей головой – или идёшь к маргиналам. Поддержки у этих идей нет, и это меня не удивляет.

Как после отъезда изменилось ваше отношение к происходящему в России?

Антон: Когда я находился в России, у меня была пассивная ненависть ко всем людям вокруг – когда видишь, что все поддерживают мракобесие и нигде не видно выхода, это неудивительно. А сейчас я смотрю на россиян просто как на жертв, не более того. Тем более смотришь из-за границы на то, что у них там происходит – и только ещё хуже становится от осознания, как людям приходится выживать. Я стал более миролюбивым человеком после отъезда. Как-то вот так это работает.

Как реагировали ровесники на то, чем вы занимались?

Антон: В основном я говорил об этом в интернете – в реальной жизни смысла особого не было. С кем-то из знакомых были разговоры, но в общих чертах: что мне всё это не нравится. Про регионализм – с кем там разговаривать? Найти человека моего возраста в школе, который хотя бы понимает, где находится Татарстан, – уже постарайся. Тем более человека, который знает, что татарский и карельский – это не диалекты русского. Я жил в небольшом городе, при этом ещё в деревне неподалёку. Сложно это всё.

Вы не жалеете о том, что пришлось вот так экстренно уехать?

Антон: Прошёл почти год. Многое изменилось – и в моих отношениях с семьёй, и в том, как я всё это осмысляю. Я не могу это всё отмотать назад и, наверное, не стал бы. Но если представить, что всё отмоталось, – под статью подставлять себя так, наверное, не стал бы. Во-первых, потому что могло не повезти. А во-вторых – это всё равно тяжело, и по сей день тяжело. Люди оторваны от дома, семья, родственники остались в России. Сложно. Как я мог не делать того, что делал, – я уже сейчас не могу сказать. Но что было бы иначе – тоже не знаю.

У вас проблемы с поступлением в школу во Франции. Расскажите подробнее.

Игорь (отец): Мы приехали во Францию прежде всего ради этого. Больше нам ничего особо не было нужно – только чтобы Антон смог нормально учиться и поступить в европейский вуз. Когда мы приехали в Страсбург, это было хорошее время. Там были люди, с которыми можно было встречаться, разделять опыт – и русские, и французы, с которыми мы успели познакомиться. Нас перевели сюда – и здесь только соседи-африканцы и французские дедушки в домах. Никакого комьюнити, ни русского, ни украинского, ни французского. Это отдельная потеря.

Когда нас отправили из Страсбурга, соцработник отвёз нас от ближайшей железнодорожной станции ещё 40 минут в лес. Пока мы не оказались в самом маленьком селе, в самом отдалённом его дистрикте – три дома посреди леса. До Мюлуза или Кольмара – 40 минут на машине. Автобус ходит три раза в день, билет в одну сторону – 4 евро с человека.

Социальные карты для оплаты транспорта нам могут оформить только после медстраховки, а она даётся через три месяца плюс время на оформление бумаг – итого четыре месяца. Пока что мы здесь фактически заперты.

Римлисхоф, где сейчас живет Антон с семьей. Фото из личного архива.

Антон: Когда мы приехали, соцработник составил на меня анкету и разослал её в школы. Потом выяснилось, что по правилам должны были провести тесты, а не просто анкету. С тех пор – тишина. А тут ещё время работает против нас: мне исполнилось 17 лет. До 17 – тебя обязаны взять хоть куда-нибудь. После 17 у них открывается возможность тянуть резину. После 18 тебе вообще никто ничем не обязан.

Игорь: Это повсеместная проблема, не только наша. По чатам мы знаем много людей в похожей ситуации – у одной женщины ребёнок уже больше полугода не ходит в школу. Просто кормят завтраками.

Что произойдёт, если до 18 лет место в школе так и не найдут?

Антон: После 18 – только платно. Но и платное не решение: нас не могут официально переселить, пока не одобрят убежище. Даже если предположить, что нашлась бы платная школа – нужен пансион, потому что отсюда не уедешь: транспорта нет. А мы беженцы, у нас нет денег. Замкнутый круг.

Лицей во Франции – три года. Если меня ещё и на несколько классов ниже спустят, потому что не знаю французского, – это совсем другая арифметика. Потом поступление. Я хочу учиться, у меня есть направление. А система как будто специально всё это затрудняет.

Игорь: Мы ходим, разговариваем с администрацией. В ответ кивают, улыбаются – и никаких действий. Пишем депутатам: партия «зелёных» ответила, что они за нас. Друзья написали письмо с просьбой о переводе. Но есть ещё один страх, который многие чувствуют: не знаешь, как на тебя посмотрят, если начнёшь качать права. Тебя приняли – а ты наглеешь. Этот советский рефлекс у людей никуда не девается.

Что, на ваш взгляд, нужно изменить в системе приёма – конкретно на примере вашего кейса?

Игорь: Прежде всего – сразу при приезде проводить тестирование детей: что умеет, чем интересуется, какой потенциал. И уже исходя из этого определять, куда направлять. Нас не спрашивали даже о том, есть ли у нас знакомые во Франции, рядом с которыми нам было бы легче. Мы просили направить нас в любое место, где есть доступ к железной дороге. Не услышали. Человек, которому дали возможность интегрироваться, – будет интегрироваться. Человек, которого закинули в изоляцию, когда его семья и без того на стрессе, – это вдвойне тяжелее и неправильно.

Антон: Если уже дают визу – значит, берут какую-то ответственность. Нужно создавать условия, которые позволят человеку развиться. Меня не нужно сразу распределять куда-то на учёбу – но хотя бы туда, где у меня будет сообщество, где я смогу интегрироваться. Для этого не обязательно Париж. Просто не посреди леса.

Игорь: И насчет оппозиции мое мнение: оппозиция не может спасти Россию, не спасая её народ. У африканских диаспор, у турок, у арабов – есть взаимопомощь, есть централизация. Мы с кем только не общались за эти девять месяцев – и везде видишь одно: оппозиция думает о чём угодно, только не о людях, которых надо спасать прямо сейчас. Мне нравится выражение у Тора: «Асгард это не земля, это люди». А люди, которые бежали на последние деньги, оказываются предоставлены сами себе. Мы почти девять месяцев в пути – и за это время единственные, кто нам реально помог, это inTransit. Всё остальное – сами. Хотя есть частные инициативы – например, в Будве работает «Пристанище», там можно было остановиться, получить какую-то помощь с едой. Вот такого при первом приезде во Францию очень не хватает. Но это частники, не государство и не оппозиция.

Что вас поддерживает сейчас?

Игорь: За всё наше путешествие добрее людей, чем французы, мы не встречали. Когда мы приехали в Страсбург без карты и нигде не могли заселиться – хостел не брал без карты даже за 100 евро наличными, – нам помог незнакомый человек: просто взял и оплатил три дня. Потом мы две недели жили у французской семьи бесплатно. Женщина лет семидесяти возила нас в больницу. Это люди. А система – это другое.

Тут красивые места, правда. Архитектура, церкви, огромные аббатства. Мы всё это обошли в первую неделю. Потом – уже всё. Здесь есть частные пруды, я апредложил директору: готов волонтёрить, что-то делать на прудах – взамен просто порыбачить. Говорит: «Да, обсудим». Уже месяц обсуждает. Это был первый лагерь отдыха, потом одно здание отдали под беженцев. Рядом детский лагерь – французские дети приезжают на лето. Нам чётко объяснили, куда мы можем заходить, а куда нет. Я попросил теннисный стол – директор говорит: «Ты первый за пять лет, кто это попросил». Остальные жители просто не просят ничего. После Конго или Центральноафриканской Республики, после лагерей беженцев – это рай. Они рады уже тому, что живы. У них нет запросов.

Страсбург. Фото из личного архива.

Чем хотите заниматься дальше?

Антон: Я работаю с восточнославянскими говорами: составляю изоглоссы – это карты, на которых отмечены границы каких-то лингвистических явлений. Беру словари русских говоров, исследую лексику, фонетику, грамматику. Интересно ещё вот что: если говор уже практически не живой, но на него есть словарь и грамматические брошюры, – можно попробовать создать из него литературную норму. Как это кодировать, как этим можно общаться стандартизированно, попробовать составить самоучитель. Вот подобным я и занимаюсь. Наброски, скорее всего, когда-нибудь куда-нибудь выложу.

Учу французский. Кстати – ещё до приезда я занимался французскими патуа, региональными говорами. Так что Эльзас для меня в этом смысле интересен: тут довольно сильная региональная идентичность, мы уже встречали немало людей, которые говорят, что они прежде всего эльзасцы.

Хотелось бы учиться лингвистике или этнографии. Я знаю три славянских языка – русский, украинский и русинский – и занимаюсь славянскими языковыми идиомами, так что, скорее всего, это было бы какое-то слависткое направление. Во Франции для этого есть прекрасные возможности – например, в Париже есть Институт восточных языков и культур, при нём даже библиотека. Сложно сказать, удастся ли. Но хотелось бы.